БИБЛИОТЕКА: Александр Зорин. Пророк в своем отечестве. Максимилиан Волошин и Церковь [проза]

На одной из фотографий парижского периода Волошин запечатлён стоящим перед скульптур­ным портретом Таиах — древнеегипетской цари­цы. Он вглядывается в её черты, высеченные в мраморе три с половиной тысячи лет назад. Впервые увидев это изображение в Парижском музее, он поразился его сходству с Маргаритой Сабашниковой, своей невестой. Но не только черты любимого человека притягивали его. Он смотрит в этот преображённый камень, как в ли­цо вечности, в глубине которой открывается уз­наваемое...

Брак с Сабашниковой был недолгим, они расстались через год. А царица Таиах сопутство­вала Волошину всю жизнь. Он приобрёл копию портрета, из Франции перевёз в Коктебель, где Таиах, возвышаясь на пьедестале, вошла в волошинский дом, как когда-то в дворцовые покои своего мужа Аминхотепа III. Незнатного проис­хождения, некрасивая, она пленила фараона мудростью, которая, наверное, передалась сыну, великому реформатору-царю, построившему го­род божественного Солнца. Не она ли внушила ему представление о божестве, как о едином и благом для всех народов?..

В древнеегипетской мифологии Солнце — единственный царь вселенной и фараон — его божественное дитя. Солярные мифы в художест­венной и поэтической символике сохранились до наших дней. Их чары коснулись и религиоз­ного сознания. Антропософы считают Христа солнечным богом, который в крещении соеди­нился с человеком Иисусом.

Кажется, что безмолвная и величественная Таиах, родившая Эхнатона, что в переводе «Угодный Солнцу», хранит ответы на многие за­гадки Вселенной. Где же ей обитать, как не в са­мом солнечном месте России?..

В её портрете видны конкретные человечес­кие черты. Не случайно они показались Волоши­ну знакомыми. Изображение Таиах, Нефертити, самого фараона созданы в одно время; они пере­дают психею, человеческую душу... Искусство при дворе боголюбивого Эхнатона коснулось ду­шевных глубин, ранее неведомых. До которых эллинистический мир дорастёт лишь полторы тысячи лет спустя, готовый принять христианс­кое откровение об истинном Боге.

* *

«Наш век болен неврастенией», — писал Во­лошин в статье о танце, полагая, что эту болезнь можно вылечить телодвижениями, бессозна­тельным и спонтанным ритмом. «Танец...— экс­таз тела, как молитва — экстаз души”. Опасное сравнение — потому что именно танец, упоитель­ный и бесстыдный, однажды был оплачен голо­вой Иоанна Крестителя. Молитва может быть спонтанной, но только не экстатичной, не бес­сознательной. Обращение к Богу уже есть прояв­ление сознания. Вначале, возможно, затемнён­ного. «Не знаете чего просите» (Мф. 20:22), — предупреждает Христос своих учеников. С закос­нелого «незнания» и начинается неврастения, прогрессирующая в крайние формы умопомешательства и душевных болезней. Наш век сегодня окунулся в них с головой.

Но пока больной жаждет выздоровления, он может быть спасён; общество, сознающее себя больным, небезнадёжно. Сквозь гумусный слой декадентской культуры пробивались здоровые стебли. В Волошине всегда была тяга к цельнос­ти, к душевному здоровью, отчего и тянулись к нему люди. В начале века, больного неврастени­ей, духовные проблемы обсуждались остро и шумно.

В 1901 году на философско-религиозных собраниях в Петербурге встретились интелли­генция и духовенство. Долгожданная встреча...

К сожалению, очень скоро прерванная светской властью. Церковь и интеллигенция — два лагеря, то конфликтующие, то безразличные один к дру­гому. Они говорили на разных языках, как,впро­чем, и сегодня, не понимая и отдаляясь друг от друга.

Вера вне церкви — довольно распространён­ный вариант верующего в России. Церковь, преследующая иноверцев и сектантов, закоснев­шая в бессмысленном традиционализме, зависи­мая от светской власти, не могла вызвать дове­рия у образованной публики. Характерна расправа над простолюдинами, захотевшими изучать Евангелие. Общину возглавлял брат Иван, силой молитвы излечивший сотни рус­ских людей от пьянства. Его как сектантского проповедника судили. Этот случай вспоминает Маргарита Сабашникова: «Я спросила Владими­ра Джунковского, генерал-губернатора, друга на­шей семьи: ’’Почему же он сидит в тюрьме? Ведь он сделал так много добра. — ” Но ведь он сек­тант, он отвращает народ от церкви. — ” А если церковь ничего не даёт народу?»...

Можно понять, почему интеллигенция пред­почитала исконному православию масонские ло­жи, толстовство, эзотерические учения, утопию коммунизма, эту роковую пародию на собор­ность.

В 1905 году Волошин возведён в степень мэт­ра «Великой ложи Франции». Но скоро разоча­ровался в масонстве, понимая, что и здесь главе­нствуют политические интересы. Он самостоя­тельно изучает каббалу, теософию, читает Блава- тскую, Анни Безант, Элифаса Леви... Чувству красок учится «у Парижа, строю мысли — у Берг­сона, скептицизму — у Анатоля Франса, стиху — у Готье и у Эредиа». В студенческие годы за учас­тие в беспорядках он был выслан в Среднюю Азию. Именно там, в туркестанской пустыне, он осознал для себя необходимость «пройти сквозь латинскую дисциплину формы». «... Я всегда... ждал великого учителя, — запишет он в дневни­ке, — но он никогда не приходил, и я видел, что должен творить сам и что другие приходят и спрашивают меня».

Рудольф Штейнер, основатель антропосо­фии, тоже не стал его учителем, хотя современ­ники говорили, что штейнерианство было «са­мой тайной его страстью». Точнее сказала Цветаева: «Макс был знающий. У него была тай­на, которой он не говорил. Это знали все, этой тайны не узнал никто... Объяснить эту тайну принадлежностью к антропософии или занятия­ми магией — не глубоко. Я много штейнерианцев и несколько магов знала, и всегда впечатление: человек — и то, что он знает; здесь же было един­ство, Макс сам был эта тайна...»

Эта тайна — непостижимая со стороны пре­данность нравственному долгу, верность биб­лейскому откровению — стихом и делом. Челове­ку отдавал себя не меньше, чем своему творчест­ву, ибо в человеке видел непроявленный замы­сел, как в недописанном стихотворении.

Да, это была тайна за семью печатями для тех, кто боготворил искусство. Вроде Брюсова, изрекающего наставления молодому поэту: «ни­кому не сочувствуй, //сам же себя полюби бесп­редельно...// Поклоняйся искусству, //только ему безраздумно, бесцельно». У Волошина иная точка зрения на искусство: «Пример трёх вели­ких русских художников — Гоголя, Достоевского и Толстого показывает, что искусство не было их окончательной целью. Художник стремится сам стать своею собственной, окончательной худо­жественной формой».

Его привлекал универсализм личности, иде­ал которого он никому не навязывал. Он обладал и необычными, как сегодня говорят — сверхсен- сорными, способностями. Но, читая чей-нибудь характер по линиям ладони, он никогда не загля­дывал в будущее. Не предсказывал того, что ле­жит в пределах человеческой воли и зависит от свободного выбора. Своей жене, кружащейся в вихре оргиастических удовольствий и всё удаля­ющейся от него, он пишет: «Я не хочу трагедий и плясок между кинжалами... Хочу строгого ритма в работе и жизни». Это было странностью в кру­гу интеллектуальной богемы, где на супружескую верность смотрели с некоторым презрением, а однополая любовь считалась позывом артисти­ческих натур. В знаменитой Ивановской башне постулировалась смелая мораль: брак втроём оп­равдан рождением новой человеческой общины, новой церковью... Бердяев писал: «Оргиазм был в моде. Искали экстазов; Эрос решительно пре­обладал над Логосом».

Любой догматизм настораживает Волоши­на. Последователи Штейнера, «изнасилованные истиной», ему так же чужды, как и защитники толстовского рационализма. По его мнению, «Толстой не понял смысла зла на земле».

В своей работе о Сурикове Волошин не пре­минул рассказать, как тот выставил Толстого из дому. Жена художника тяжело болела и уже была при смерти, когда Толстой повадился ходить к ним в дом, заводя с несчастной долгие беседы о душе и о смерти. Жена страдала вдвойне от этих суровых проповедей. В конце концов Суриков не выдержал и очередной визит непрошеного нас­тавника встретил на пороге словами: «Пошёл вон, злой старик, чтобы духу твоего здесь боль­ше не было!»

Непротивление злу сыграло свою обезору­живающую роль в то время, когда призрак ком­мунизма, побродив по Европе, шагнул в Россию. Европа разглядела его смертоносную тень после того, как на неё прямо указал энцикликой «Rerum Novarum» глава Католической церкви папа Лев XIII. В 1891 году появился этот истори­ческий документ, призвавший клириков активно действовать в миру. Западная церковь социально переориентировалась, повсюду возникают христианские профсоюзы. Священники, нанимаясь шахтёрами и простыми рабочими, гасили рево­люционный синдром в самых огнеопасных сло­ях общества.

Волошин, воспитанный европейской культу­рой, держался от церкви на расстоянии. Но Христос был для него живой личностью, хрис­тианство — жизненной основой, хотя и парадок­сально понимаемой в эти годы. Шаткая это была основа для многих россиян, доверившихся Толс­тому. Волошин замечает: «Если есть виновные в этой войне (русско-японской, а вслед за ней и первой революции. — А. 3.), то это Лев Толстой, не одно поколение заморозивший своей рацио­нальной моралью».

Проповедь Толстого остаётся притягатель­ной для тех, кто не имеет твёрдых вероучитель­ных знаний. Когда-то, когда я ещё не раскрывал Евангелия, «христианство» Толстого убеждало меня, наверное, так же, как его современников. Я безоговорочно верил, что на Землю приходил Христос в облике великого старца и что Россия не заметила второго пришествия...

* *

Русский апокалипсис для Волошина начался с войны 1914 года. Уже там, на мировой арене, противоборствующие стороны затянуты брате- ким узлом. Война уравнивает всех — и победите­лей, и побеждённых. «Эта война есть одно огромное целое. Противники слиты в одном объ­ятье. Её надо одолеть — самое войну, а не противника». И ещё: «Дозволь не разлюбить вра­га // И брата не возненавидеть» — это сказано о чужеземцах, но то же самое он скажет скоро о соотечественниках.

В его натуре было заложено отвращение к распре. Мать даже подговаривала мальчишек за­деть его, поколотить, чтобы он дал сдачи, проя­вил бойцовские качества. Но её уловки не имели ожидаемых результатов. Ему было дано иное понимание силы. Не благоприобретённые знания научили его побеждать зло добром. Он с этим ро­дился. Знания лишь закрепили врождённые ка­чества. Это был знак особого благоволения свы­ше, который до конца так и остался непонятен современникам, живущим по законам мира сего.

Его настроение могло казаться антипатрио­тическим и вызвать на себя волну шовинизма, поднятую на родине. В его книге «Anno mundi ardentis 1915», посвящённой войне, стихотворе­ние «Россия» зияет сплошными отточиями. И тогда, и в будущем «полное государственное пог­лощение России Германией» не кажется ему на­циональной катастрофой. Правда, немцы 1916 года ещё не были фашистами. Еврейское населе­ние на Украине помнило их сносное поведение и почти поголовно осталось перед оккупацией в 1941году. Волошин согласен со Штейнером, что Россия «выплавит из себя шестую великую расу, но под опекой Германии». В истории было не раз, когда завоёванная страна не теряла своей самобытности и даже ассимилировала в себе при­шельцев. Например, античная Греция и поло­нивший её «тупой и косный Рим», который тем не менее образовал в ней «крепкий государствен­ный строй».

Эти мысли ещё более утвердились в нём, когда распад России стал очевиден и окончате­лен. “Россия кончилась, она себя сожгла. // Но Славия воссветится из пепла”. Воссветится, если обретёт государственный порядок... Но то, что возникало на пепелище, обещало ещё больший хаос, ещё больший распад. Прозрение ясновид­ца подсказывает: «И тут внезапно и до ужаса от­чётливо стало понятно, что это только начало, что русская Революция будет долгой, безумной, кровавой, что мы стоим на пороге новой Вели­кой Разрухи Русской Земли, нового Смутного времени».

* *

Суд над Россией, судилище, вершит народ­ный мститель Стенька Разин со товарищи — Гришкой Отрепьевым и Емелькой Пугачом. Пра­вёж их такой же кровавый и беспощадный, ка­кой учиняли и над ними царские воеводы. Но, четвертованные и обезглавленные, они не умер­ли, а только затаились на время, и время их нас­тало.

... Как пред могилою,

Так пред Стенькой все люди равны.

Мне к чему царевать да насиловать,

А чтоб равен был всякому всяк.

Вот она — гражданская мечта о поголовном равенстве. О равенстве перед смертью. Смерть — единственный и справедливый судия, и Стенька - её законное воплощение. Не могу не вспом­нить снова папскую энциклику, вовремя предуп­реждавшую о классовой ненависти, об иллюзии подобного равенства.

В Евангелии Иисус говорит об этом языком притч — о работниках в винограднике, в притче о талантах... Зависть — естественное человеческое свойство. Со времён Каина и Авеля оно возбужда­ло братоубийственные войны. Таланты даны каж­дому человеку, но только разные и в разном коли­честве. Отец Александр Мень любил повторять, что разность эта есть залог человеческой взаимо­помощи. Если бы мы имели всё поровну и в дос­татке, не было бы нужды друг в друге.

Стенькин суд — восстановление справедли­вости без любви, свободы без Христа. Стенькин суд — извращение религиозного сознания. Воло­шин ставит безошибочный диагноз: «Русская ре­волюция — это исключительно нервно-религиоз­ное заболевание». Эта же мысль в стихах: «Вся наша революция была // Комком религиозной истерии».

* *

Его поэзия этого времени документальна, как русские летописи. Один из циклов так и на­зывается — «Повесть временных лет». Он сокру­шается: «Ужасно мало документов сохранится от нашего времени, а стихи имеют больше шансов запомниться». В письме к Вересаеву (1922) он рассказывает об участившихся случаях канниба­лизма в голодном Крыму. Матери убивают и заса­ливают впрок собственных детей, брат поедает умершего брата. «Трупоедение стало явлением бытовым». Эти же детали есть в стихах; изложен­ные кратко и ужасающе точно, они знаки нового искусства, нового опыта, который Солженицын назовёт опытом художественного исследования и основательно прозондирует им свой «Архипе­лаг ГУЛАГ».

Когда-то Волошин был против натуральных сцен в художественном произведении, против языка крови и ужасов и считал, что «произведе­нию натуралистического искусства, изображаю­щее Ужасное — место в Паноптикуме». Но реальность, которая его теперь окружала, была сплошным паноптикумом, иного языка для её изображения и быть не могло. Его упрекали в «варварской кисти», но это не так. Кисть, краски оставались такими же, что и раньше, до революции, — культурно-насыщенными. Варварской обернулась реальность, увиденная художником в онтологической перспективе.

Сама родила -

Сама и съем. Ещё других рожу...

Увы, она не изменилась и сегодня. В недав­ней телепередаче мелькнула такая же детороди- тельница, сплавившая за валюту своих дочек- близняшек в какую-то капстрану. В какую, она не интересовалась. Трезвая, вменяемая, открыто глядя в камеру, ответила: «Куда? А я почём знаю? Может, в семью, может, на запчасти».

Не всем нравился жестокий реализм, допу­щенный в поэзию. Например, Бунину. Автор «Окаянных дней» считал кощунством обо всём говорить в стихах. А Волошин не считал, ибо произрастал от другого корня русской литерату­ры, давшего некрасовскую поросль.

Ещё одна картина, сохранившаяся до наших дней. Стихотворение «На вокзале»: «...спят: // Одни — раскидавшись, будто // Подкошенные на корню, // Другие вывернув круто // Шею, бед­ро, ступню. / / Меж ними бродит зараза //И отравляет их кровь: // Тиф, холера, проказа // Не­нависть и любовь». «... Россия! //Вот лежит она, распята сном. //И ловит воздух руками». Точно так она распята и сегодня на московских вокзалах - беженцы, переселенцы, челноки, бомжи, бесп­ризорные дети... Сорванные с мест, гонимые ло­кальными войнами, чистками и «зачистками», безработицей... Гигантская бетономешалка, запу­щенная революционным порывом и вот уже без малого сто лет скрежещущая и кружащаяся в же­лезном кожухе государственных границ.

Он видит библейский смысл в происходящих событиях, видит сиюминутное в перспективе веч­ности. Это вносит надежду, ибо действительность кажется бессмысленной, бесперспективной. И правда: «Отчего же такая вера // переполняет меня?» Здесь, «На дне преисподней», et рго- fundis?.. Во что он верит? В то, что Бог не хочет гибели ни одного человека, что взывающему из глубины Он благоволит особенно. Тому, кто дос­тиг дна и почувствовал последнюю степень паде­ния, есть от чего оттолкнуться. «Мерзость запус­тения» — достаточная опора, чтобы, оттолкнувшись от неё, устремиться ввысь, по пря­мой. Жажда освобождения имеет лишь одно нап­равление, одну безошибочную ориентацию: «”Да, да“»; ’’нет, нет“; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф 5:37). Не от чего оттолкнуться тому, кто бол­тается в прострации между добром и злом.

Апокалипсическому зверю Вверженный в зияющую пасть,

Павший глубже, чем возможно пасть,

В скрежете и смраде - верю!

Верю в правоту верховных сил,

Расковавших древние стихии...

Вот она, глубина падения, глубже некуда. По­верженная страна, точнее — повергнувшая себя на дно преисподней. Осмысление этого факта и есть опора, начальный импульс для восхожде­ния, для возрождения.

Не забыть бы только, что Господь не хочет ничьей погибели, но что любовь Его пристраст­на и взыскательна. Об этом повествуют библейс­кие пророки. В «Видении Иезекииля» Волошин говорит о такой любви. Неверная жена Ягве блудодействует с языческими богами. Неверная же­на — это древний Израиль, постоянно нарушаю­щий Завет с Богом. Исторические аллюзии здесь очевидны. Но они не только в фактической по­доплёке, но в поэтике — в горячем волошинском голосе, в богатой лексике, восходящей к житий­ным русским полотнам, которые соседствуют у него с библейскими. Именно так. Это события одного ряда. И тогда, помня о них, о ветхозавет­ных уроках, яснее открывается промысел Божий и о стране, и о человеке. Не зря же Христос гово­рит: «Исследуйте писания, ибо... они свидетель­ствуют о Мне» (Ин 5:39).

Господь словами Иезекииля (и Волошина) обещает неверной жене те самые апокалипси­ческие несчастья, которые захлестнули Россию и которые свидетельствуют о Его пристрастной любви — ведь Господь, кого любит, того и наказывает.

Пусть тебя бьют, побивают камнями,

Хлещут бичами нечистую плоть.

Станешь бесплодной и стоптанной нивой...

Ибо любима любовью ревнивой -

Так говорю тебе Я - твой Господь.

Сердце тоже может оказаться бесплодной и стоптанной нивой. И жить не хочется, если не знать о ревнивой любви, не верить в правоту верховных сил.

Волошин, читая эти стихи, предварял их подробными объяснениями. Его позиция мало кому была понятна во враждующем мире. Вот что он, в частности, говорил:

«Я равно приветствую революцию, и реак­цию, и коммунизм, и самодержавие, так же, как епископ Турский святой Лу приветствовал Атиллу: “Да будет благословен твой приход, Бич Бога, которому я служу, и не мне останавливать тебя!”» В Крыму, переходившем из рук в руки — от бе­лых к красным и наоборот, — Волошин оказался не над схваткой и не вне её, как считали некоторые критики, а внутри. В самой смертоносной гуще. И не география была тому причиной. А выстрадан­ная позиция христианина: в братоубийственной войне разделить участь всех жертв. Относясь «ко всем партиям с глубоким снисхождением, как к от­дельным видам коллективного безумия», он выб­рал единственную форму активной деятельности: «мешать людям расстреливать друг друга».

* *

«Мы заражённые совестью: в каждом // Стеньке — Святой Серафим». Это из «Неопали­мой купины», с которой он сравнивает Россию, веря, что она «горит, не сгорая».

Да, стяжание Святого Духа, к чему призывал дивеевский старец, образует духовное ядро. Оно внеприродно и огню неподвластно. Но если яд­ра нет: то ли сгнило, то ли не было совсем, если вместо ядра — дупло, тогда купина сгорит, как су­хостой на болоте, и пепла не останется...

Жуткая пустота сквозит из каждого образа, которые он объединил в цикле «Личины»: мат­роса, большевика, красногвардейца. Ничего ан­гелоподобного в них нет. Они скорее напомина­ют бесов, что «вошли в свиное стадо //Ив бездну ринутся с горы». Бездна бездну призыва­ет. Они, как волны, сомкнулись в стихийной общности, ощетинившейся штыками.

Странно: в каждом убийце — святой. Что это — парадокс? На чём он основан? На библейс­ком откровении: «И сотворил Бог человека по образу своему» (Быт. 1: 27)? Но сотворённый от­пал однажды от Творца, исказив образ. Христос вернул человеку законное сыновство, но — по ве­ре. Преображение — акт веры, а не с неба свалив­шийся сюрприз. Бунтовщики, бомбометатели, народные мстители разных калибров, может быть, и уважаемые люди, но только они не серафимовского духа. Преображение их не косну­лось, как не коснулось оно языческой Руси, кре­щёной, но не евангелизированной.

Россия вызывает «мучительно-бесформен- ное чувство — // Безмерное и смутное». Им ок­рашено всё послереволюционное творчество, включая поэму «Россия». Революция — её урод­ливое детище, зачатое Петром, Аракчеевым и позднейшими их отпрысками. Если «Великий Пётр был первый большевик», а «Граф Алексей Андреич Аракчеев // Земли российской пер­вый коммунист», то русская история замкнулась в кольце, похожем на кольцо змеи, заглатываю­щей себя с хвоста. «Грядущее — извечный сон корней... И новизны рыгают стариною». Но что это за «дух истории — безликий и глухой, // Что действует помимо нашей воли»? Разве помимо, если «направлял топор и мысль Петра», мужиц­кую Россию, захватившую полмира, если он же «ведёт большевиков // Исконными российски­ми путями»?! Нет, не помимо, а при нашем попус­тительстве действует разрушительный дух, враж­дебный Божьему замыслу о человечестве. От его жалобного визга и воя содрогнулись Пушкин, Достоевский... Да и Волошин не без горечи восклицает: «Расплясались, разгулялись бесы // По России вдоль и поперёк».

Впрочем, у нас «особое предназначение», считал Пушкин: «...нашим мученичеством энер­гичное развитие католической Европы было из­бавлено от всяких помех». Волошин развивает эту же мысль: «Мы //В бреду и корчах создали вакцину // От социальных революций: Запад // Переживёт их вновь и не одну, // Но выжи­вет, не расточив культуры». Наша участь созда­вать противоядие от социальных революций. Но XX век показал обратное. Мы стали их раз­носчиками. Опытный полигон, где вырабатыва­лась вакцина, стал устрашающим объектом, потому что вакцина оказалась вовсе не противо­ядием, а универсальным оружием вроде биологи­ческого, и подопытные крысы, заражённые ею, разбегаются по всему свету.

И ещё о совести, о покаянном даре, «опла­вившем и Толстых и Достоевских и... Иоанна Грозного...». Цена покаяния Ивана Грозного из­вестна: пытки и казни тысяч безвинных, в том числе и его бывшего духовника, митрополита Филиппа. Потому и удушил его царь, чтобы не бередил совесть, которой, по мнению Волоши­на, мы все заражены — от царя до последнего зло­дея. И вообще, у нас якобы преимущество перед европейцами, хотя бы потому, что мы «перекипели в котле российской государственности». При этом у нас «в душе некошеные степи» и «Вся наша непашь буйно заросла // Разрыв-травой, быльём да своевольем». В чём же преимущество?

В том, что, перекипев, мы так и остались «не- пашью», заросшие «быльём и своевольем»?

Своеволие заглушает совесть — отголосок Божественной воли — и действует репрессивно.

Нет ли здесь противоречия... Историософс­кая концепция опровергается изображением — впечатляющими безусловным. «Мучительно-бесформенное чувство» относительно России, заяв­ленное в начале, не прояснилось и к концу поэ­мы, великолепно вылепленной из подручного материала, то бишь из нашей отечественной красной глины.

* *

«Тончайшей изо всех зараз // Мечтой вра­чует мир Россия»... Поэту хочется верить, что мир будет предупреждён, эпидемия, вспыхнув­шая в России, послужит уроком...

Град Китеж — тоже из области сказочных меч­таний или сновидений, утягивающих вниз, на дно: «На дне души гудит подводный Китеж — // Наш не­осуществимый сон!» Град Китеж — символ народ­ного Богопочитания — полярен Небесному Граду.

А что есть «коммунистическое далеко», как не очередная фантазия?.. Фантаст Герберт Уэллс назвал Ленина кремлёвским мечтателем и от­нюдь не в негативном смысле. В мечтательном политике он не увидел маньяка. Характерно, что в Библии слово «мечта» и производные от него употребляются считаные разы и чуть ли не заме­няют ругательство. Псалмопевец так говорит о мечтателях: «Как сновидения по пробуждении, так Ты, Господи, пробудив их, уничтожишь меч­ты их» (Пс 72: 20).

Русский, точнее советский, XX век — свиде­тель великих фантасмагорий. Мечта сидела на мечте и мечтой погоняла. Самая главная из них, своеобразно материализуясь, матерея, застряла- таки в челюсти генсека, плохо владеющего артикуляцией. Вместо «социалистический» у него вы­ходило всегда «сиськи-масиськи».

В один и тот же год, в 1919-й, Волошиным были написаны и «Китеж» и «Русская револю­ция». В «Китеже»: “Не в первый раз, мечтая о свободе, // Мы строим новую тюрьму”. То есть, мы сами, россияне, тащим себя на дно — послу­шать подводный благовест. Вышний — до наших ушей не доходит. Трезвый, трагически-заострённый взгляд. А в «Русской революции» мы — жерт­ва, мы принимаем на себя ЧУЖОЕ зло, как своё, сопереживая до ощущения кровоточащих стигматов. Взгляд мечтательный, религиозно-роман- тический. Так кто же мы: безумцы, убивающие сами себя, или невинные жертвы?

Мы и те, и другие, мы крайне-противопо- ложные и вовсе не сведённые в одно целое. Есть у Волошина точное обозначение: «Святая Русь покрыта Русью грешной». Так слой золотоносно­го песка покрывают толщи «пустых» пород и почва. И эти слои несовместимы. Несовместимы Стенька со Святым Серафимом! К тому же — у каждой породы свои достоинства.

Святая Русь в миру не жила. Отшельники, пустынники уходили в глушь лесов и болот, подальше от царской и церковной власти. По­добное встречается и в наши дни. В Брянской области, в пустой деревне, поселилась женщина-прозорливица. Её привезли на коляске. Парали­зованная, всю жизнь прикованная к постели, она помогала всем, кто приходил к ней за советом, за благословением, за святой водой. С ранней вес­ны до снежных заносов тянулись к её избушке толпы паломников. Умерла она лет десять назад. Теперь приезжают на могилу, как к святой вели­комученице, минуя церковь, находящуюся поб­лизости. «Никогда не зайдут, свечки не поста­вят», — сетовал, рассказывая о ней, местный священник.

* *

«Великий Пётр был первый большевик» — частый аргумент в руках русофильствующих патриотов. Будто бы с петровских реформ нача­лось растление России, скатившейся в бездну атеистического государства. Император, наступивший на бороды попам и боярам, не был, ко­нечно, ангелом. Но очень естественно вписывал­ся в российскую дикость. Даже то, что он саморучно пытал своего сына-наследника, не расходилось с нравами его предшественников на престоле. Так же, например, свирепо вводил церковные нововведения и патриарх Никон, умерший за несколько лет до правления Петра. Дикость — родовая черта, так и не изжитая нами, поддаётся только благодатному воздействию, которого в нашем воспитании явно недоставало.

Волошин считал, что анархическую славянс­кую душу может сдержать только самодержавие - крепкий железный обруч, «который бы дер­жал весь сложный конгломерат земель, народ­ностей, племён». Что Россия (или Славия?), пройдя через тяготы социальных эксперимен­тов, вернётся к монархическому правлению. И правда, самодержавие вернулось — самодержа­вие вождей, генсеков, президентов. Там, где нет Высшего духовного авторитета, появляется ав­торитет низший — единовластный, самовласт­ный. Вера в Единого Бога подменяется верой в единого царя или вождя, что одно и то же. На ца­ря можно возложить всю ответственность за на­ше земное неустройство и при случае расстре­лять, заменив вождём, на Бога — нельзя, потому что Бог сам призывает каждого к ответственнос­ти. С ответственности — трезвой и скрупулёзной - и начинаются личные отношения с Богом.

В большевиках, по мнению Волошина, пет­ровская закваска. Они ведь тоже замыслили «Рос­сию перебросить... //За сотни лет, к её гряду­щим далям». Но Пётр в межзвёздные дали не заглядывал. Он не был мечтателем. У него была идея вполне прагматическая, земная. А у больше­виков — мессианская, всемирная и даже косми­ческая. Волошин вспоминает рассказ красного командарма о том, что, выправив земную ось, ко­торая сейчас «вывихнута», и приладив к экватору «систему механических вёсел» можно направить Землю по всемирному пространству. Довольно, де-быть в крепостной зависимости у Солнца.

От революционных метод самодержца нель­зя не содрогнуться. Но есть одно обстоятель­ство, одно загадочное деяние Петра, которого народ почитал антихристом: он впустил в Рос­сию Пушкина. Да, вместе с зачатками европейс­кой цивилизации он привёз на нашу землю пуш­кинского предка. Без Петра не было бы в России Пушкина... Этим он тоже не похож на своих «последователей». Большевики Пушкиных из России выметали, если не пристреливали.

Пути человеческой истории неисповеди­мы... Но есть знаки Священной истории... Отс­тупничество от Истины, братоубийственная вой­на, мучительный поиск высшей правды — всё это чудовищные и повторяющиеся зигзаги того пути, в конце которого стоит град Божий, то есть Но­вый — Небесный — Иерусалим, в обетовании ко­торого Волошин не сомневался. Он различал зна­ки Священной истории и потому не придавал решающего значения земной власти, иронизи­руя: «Кто меня повесит раньше: красные — за то, что я белый, или белые — за то, что я красный?»

Согласимся с ним, что «в мире нет истории страшней, // Безумней, чем история России». Но безумие не наследует Небесного Града.

Народы смертны — «Как Греция и Генуя прошли, // Так минет всё: Европа и Россия» — бессмертен дух, человеческая душа. Вечную жизнь наследуют не народы и племена, а челове­ческая личность. «Человек единственное важ­ное в мире... Человек есть ценность вечная и су­ществующая сама в себе».

Никому не решился писать Сергей Яковле­вич Эфрон о сердечных затмениях своей жены, а только Максимилиану Волошину, зная, что Макс не осудит, а поможет — сопереживанием, примет в себя их семейный кошмар и тем самым, может быть, облегчит их участь. Письмо Эфрона - единственный в своём роде вопиющий доку­мент о жизни Цветаевой по ту сторону стиха.

* *

«Человек мне важнее его убеждений», — пи­шет Волошин в письме 1919 года, относя все су­ществующие политические партии к «отдель­ным видам коллективного безумия». Он защищает в человеке некую эзотерическую цен­ность. Но что это за «ценность», безотноситель­ная к убеждениям? Из чего состоит человек, не имеющий никаких убеждений: из мяса и костей? Из бесплотных эфемерностей? Святой Дух, если он почиет на человеке, не лишает его убежде­ний, поскольку адаптируется в земных условиях. Убеждения могут исходить из абсолютных кри­териев, из чистых источников. Пример тому — русские святые... Хотя бы Сергий Радонежский, знавший цену великому князю и всё же прини­мавший участие в государственных делах.

Сыновняя попытка оправдать «во Христе юродивую Русь», повторяется снова и снова, как охранительный рефлекс. Хотя живописует он её без прикрас. Но юродство, её клиническое безу­мие, ничего общего не имеет с юродством про­поведи, о которой говорит апостол Павел. Это народ всех юродивых одним чохом считает (так у Даля) Божьими людьми.

Романтический всплеск веры подвигал Мак­симилиана Александровича порой на поспеш­ные выводы. В 1921 году он славит Сибирскую дивизию, посвятив стихотворение начальнику ЧК этой дивизии:

Вы принесли с собою весть

О том, что на полях Сибири

Погасли ненависть и месть

И новой правдой, веет в мире.

Пред вами утихает страх

И проясняется стихия,

И светится у вас в глазах

Преображённая Россия.

Этот порыв, это желание веры похожи на те артистические па, очень не свойственные его комплекции, которые подметил Бунин, наблю­давший его в Одессе 1919 года. Волошин тогда рвался украшать к 1 мая город, занятый большевиками. И якобы повторял: «В жизни самое глав­ное — искусство, и оно вне политики».

В своё время он отдал дань модному воззре­нию на предательство Иуды, считая, что самопо­жертвование Христа стало возможным благода­ря жертве Иуды. В начале века он писал: «Нравственная проблема, скрытая в личности Иуды, особенно близка нашему времени. Разве не тот же вопрос о принятии на себя историчес­кого греха подвигом предательства стоит и пе­ред революционерами-террористами, и перед убийцами из Союза русского народа, и перед всеми совершающими кровавые расправы этого времени» (1901). Истинное значение Иуды виде­лось в ПОДВИГЕ предательства. Евангельскому Иуде Волошин противопоставляет образ, «сох­ранённый христианскими еретиками первых ве­ков, этими хранителями эзотерических учений церкви».

Подвиг предательства понятнее нравствен­ного закона, заповеданного людям более 3 тысяч лет назад. Грех доступнее святости. В оправда­нии Иуды заложен инстинкт самооправдания. На протяжении всей истории христианства у не­го было много защитников. В каком-то зарубеж­ном фильме о Христе (80-е г.) Иуда дан, как осту­пившийся ученик, попавший в лапы обстоя­тельств. Толпа толкает его, буквально несёт впе­реди себя, как щепку, во тьму Гефсиманского сада. И он уже не в силах противиться бешеному потоку, не в силах выпасть из толпы.

От героической идеи предательства Воло­шин не отказался и в 1918 году, что следует из стихотворения «Иуда Апостол». Хотя годом раньше записывает одно из самых горьких про­рочеств: «С Россией кончено...» И называет при­чину, взывая к Господу о заслуженном возмездии: «Чтоб искупить смиренно и глубоко // Иудин грех до Страшного суда».

Так как же всё-таки: оправдание или возмез­дие?! Его отношение к России раскалывается дис­сонансом чувств и умозаключений. Но есть глав­ное — любовь. А любовь не нуждается в оправдании. (Сам же говорил в «Иезекииле», что любовь должна быть взыскательной.) «Я ль в те­бя посмею бросить камень...» — парафраз слов Христа, обращённых к блуднице. Но если Россия - блудница, то в Иудином грехе не повинна. В больших циклах «Личины», «Усобица» он являет зверское обличье её героев. “Зверь зверем”, — ат­тестует одного Волошин. Это о них Христос ска­зал на кресте: не ведают что творят. Иуда — ведал.

Вспомним, что в той евангельской ситуа­ции, когда Христос обращается к обвинителям женщины: «кто из вас без греха, первый брось в неё камень» (Ин. 8:7),— никто не бросил. Никто не посмел посчитать себя таковым. Совесть и ра­зум заставили их поступить честно. Выходит, у наших обвинителей не было ни совести, ни разу­ма. У тех самых:

Зверь зверем. С крученкой, во рту.

За поясом два пистолета.

Был председателем « Совета»,

А раньше грузчиком в порту.

Ревностная, горькая, трезвая, жалостная лю­бовь у Волошина к России. Незаживающая рана - вот его чувство. Точно то же он испытывал и в отношениях с матерью, в чём тайно признается: «Самое тяжёлое в жизни — отношения с ма­терью. Тяжелее, чем террор и всё прочее».

Профетизм волошинского духа бесприме­рен, этого нет ни у одного из современных ему поэтов. Как всякий большой художник, он име­ет свои акценты, диспропорции в гармоничес­ком целом. Его совесть распинается между впе­чатлением и познанием. Не потому ли, что чувствует «личную ответственность за поведе­ние России»?.. Но — поэзия не катехизис. Проз­рачными и частыми аллюзиями Волошин отсы­лает нас к Священному Писанию, чтобы там, вместе с ним, найти глубинные опоры для жиз­ни и творчества.

(Продолжение следует)

Опубликовано: 12.03.2019 в 22:25

Рубрики: Библиотека, Лента новостей



Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Всего комментариев: 1

  • Автор: Agostino Добавлено Март 15, 2019 в 02:06

    Спасибо, огромное спасибо. Особенно впечатляют мысли о падении человека и его последней степени.

В сюжете:

Главные новости

Патриарх Филарет (Денисенко) принял делегацию Вселенского патриархата во главе с митрополитом Эммануилом

Почетный Патриарх Православной Церкви Украины (ПЦУ) Филарет (Денисенко), на днях заявивший о возобновлении деятельности УПЦ КП, принял 22 мая в ...
Подробнее

КОММЕНТАРИЙ ДНЯ: Еще одна Украинская Автокефалия? Действительно ли «мировое православие» обсуждает возможность «канонической автокефалии» УПЦ МП?

В связи с «филаретовским кризисом» в Интернете стала обсуждаться возможность получения автокефалии Украинской Православной Церковью Московского патриархата. Насколько реален  сценарий, ...
Подробнее

Священник московского прихода УАПЦ(о) и радиоведущий Яков Кротов "разоблачил" Портал "Credo.Press"

С жестким разоблачением "истинных целей и мотивов" деятельности нашего издания выступил 21 мая в своем блоге настоятель московского прихода Харьковско-Полтавской ...
Подробнее

Три четверти екатеринбуржцев проголосовали против застройки РПЦ МП сквера в центре города в ходе опроса "по инициативе Путина"

Всероссийский центр изучения общественного мнения (ВЦИОМ) официально представил 22 мая данные исследования о том, что жители Екатеринбурга думают о строительстве ...
Подробнее

Архиепископ Кипрский Хризостом продолжил свою дипломатическую миссию по "решению украинского вопроса" в Афинах

Предстоятель официальной Кипрской Церкви Архиепископ Хризостом II во время встречи с предстоятелем официальной Элладской Церкви Архиепископом Иеронимом II 21 мая ...
Подробнее

«РЕЛИГИЯ, ВРЕМЯ, МИР» (авторская рубрика Валерия Емельянова): «Ахмадийя» - «секта» или реформация в исламе? Часть 1. Введение в проблемное поле

Вместо предисловия Автор этой рубрики намерен и дальше продолжать свои исследования универсальных элементов монотеизма в самых разных духовных культура, в ...
Подробнее

Патриарху Кириллу (Гундяеву) строят очередную резиденцию под Петербургом стоимостью не менее 2 800 000 000 рублей

В городе Пушкине под Петербургом застраивают и реставрируют территорию бывшего подворья служащих Феодоровского государева собора. Там планируют создать резиденцию Патриарха Кирилла (Гундяева), стоимость проекта ...
Подробнее

МЫСЛИ: Иеромонах Тихон (Козушин). «УСТАВНОЕ» РАБСТВО МП. Основной приходской документ наглухо ограждает Моспатриархию не только от государства, но и от духовенства и мирян

В первый год патриаршества Кирилла (Гундяева) (2009) был введен в РПЦ МП так называемый "Типовой приходской устав", который обязаны принять ...
Подробнее

МЫСЛИ: Светлана Вайс. ПОЛИТИКА И БИЗНЕС как векторы американского православия

Едва дождавшись окончания Светлой седмицы, православные Америки включились в активную жизнь и начали с административных перемен. Уже 4 мая глава ...
Подробнее