БИБЛИОТЕКА: Александр Зорин. Пророк в своем отечестве. Максимилиан Волошин и Церковь [проза]

На одной из фотографий парижского периода Волошин запечатлён стоящим перед скульптур­ным портретом Таиах — древнеегипетской цари­цы. Он вглядывается в её черты, высеченные в мраморе три с половиной тысячи лет назад. Впервые увидев это изображение в Парижском музее, он поразился его сходству с Маргаритой Сабашниковой, своей невестой. Но не только черты любимого человека притягивали его. Он смотрит в этот преображённый камень, как в ли­цо вечности, в глубине которой открывается уз­наваемое...

Брак с Сабашниковой был недолгим, они расстались через год. А царица Таиах сопутство­вала Волошину всю жизнь. Он приобрёл копию портрета, из Франции перевёз в Коктебель, где Таиах, возвышаясь на пьедестале, вошла в волошинский дом, как когда-то в дворцовые покои своего мужа Аминхотепа III. Незнатного проис­хождения, некрасивая, она пленила фараона мудростью, которая, наверное, передалась сыну, великому реформатору-царю, построившему го­род божественного Солнца. Не она ли внушила ему представление о божестве, как о едином и благом для всех народов?..

В древнеегипетской мифологии Солнце — единственный царь вселенной и фараон — его божественное дитя. Солярные мифы в художест­венной и поэтической символике сохранились до наших дней. Их чары коснулись и религиоз­ного сознания. Антропософы считают Христа солнечным богом, который в крещении соеди­нился с человеком Иисусом.

Кажется, что безмолвная и величественная Таиах, родившая Эхнатона, что в переводе «Угодный Солнцу», хранит ответы на многие за­гадки Вселенной. Где же ей обитать, как не в са­мом солнечном месте России?..

В её портрете видны конкретные человечес­кие черты. Не случайно они показались Волоши­ну знакомыми. Изображение Таиах, Нефертити, самого фараона созданы в одно время; они пере­дают психею, человеческую душу... Искусство при дворе боголюбивого Эхнатона коснулось ду­шевных глубин, ранее неведомых. До которых эллинистический мир дорастёт лишь полторы тысячи лет спустя, готовый принять христианс­кое откровение об истинном Боге.

* *

«Наш век болен неврастенией», — писал Во­лошин в статье о танце, полагая, что эту болезнь можно вылечить телодвижениями, бессозна­тельным и спонтанным ритмом. «Танец...— экс­таз тела, как молитва — экстаз души”. Опасное сравнение — потому что именно танец, упоитель­ный и бесстыдный, однажды был оплачен голо­вой Иоанна Крестителя. Молитва может быть спонтанной, но только не экстатичной, не бес­сознательной. Обращение к Богу уже есть прояв­ление сознания. Вначале, возможно, затемнён­ного. «Не знаете чего просите» (Мф. 20:22), — предупреждает Христос своих учеников. С закос­нелого «незнания» и начинается неврастения, прогрессирующая в крайние формы умопомешательства и душевных болезней. Наш век сегодня окунулся в них с головой.

Но пока больной жаждет выздоровления, он может быть спасён; общество, сознающее себя больным, небезнадёжно. Сквозь гумусный слой декадентской культуры пробивались здоровые стебли. В Волошине всегда была тяга к цельнос­ти, к душевному здоровью, отчего и тянулись к нему люди. В начале века, больного неврастени­ей, духовные проблемы обсуждались остро и шумно.

В 1901 году на философско-религиозных собраниях в Петербурге встретились интелли­генция и духовенство. Долгожданная встреча...

К сожалению, очень скоро прерванная светской властью. Церковь и интеллигенция — два лагеря, то конфликтующие, то безразличные один к дру­гому. Они говорили на разных языках, как,впро­чем, и сегодня, не понимая и отдаляясь друг от друга.

Вера вне церкви — довольно распространён­ный вариант верующего в России. Церковь, преследующая иноверцев и сектантов, закоснев­шая в бессмысленном традиционализме, зависи­мая от светской власти, не могла вызвать дове­рия у образованной публики. Характерна расправа над простолюдинами, захотевшими изучать Евангелие. Общину возглавлял брат Иван, силой молитвы излечивший сотни рус­ских людей от пьянства. Его как сектантского проповедника судили. Этот случай вспоминает Маргарита Сабашникова: «Я спросила Владими­ра Джунковского, генерал-губернатора, друга на­шей семьи: ’’Почему же он сидит в тюрьме? Ведь он сделал так много добра. — ” Но ведь он сек­тант, он отвращает народ от церкви. — ” А если церковь ничего не даёт народу?»...

Можно понять, почему интеллигенция пред­почитала исконному православию масонские ло­жи, толстовство, эзотерические учения, утопию коммунизма, эту роковую пародию на собор­ность.

В 1905 году Волошин возведён в степень мэт­ра «Великой ложи Франции». Но скоро разоча­ровался в масонстве, понимая, что и здесь главе­нствуют политические интересы. Он самостоя­тельно изучает каббалу, теософию, читает Блава- тскую, Анни Безант, Элифаса Леви... Чувству красок учится «у Парижа, строю мысли — у Берг­сона, скептицизму — у Анатоля Франса, стиху — у Готье и у Эредиа». В студенческие годы за учас­тие в беспорядках он был выслан в Среднюю Азию. Именно там, в туркестанской пустыне, он осознал для себя необходимость «пройти сквозь латинскую дисциплину формы». «... Я всегда... ждал великого учителя, — запишет он в дневни­ке, — но он никогда не приходил, и я видел, что должен творить сам и что другие приходят и спрашивают меня».

Рудольф Штейнер, основатель антропосо­фии, тоже не стал его учителем, хотя современ­ники говорили, что штейнерианство было «са­мой тайной его страстью». Точнее сказала Цветаева: «Макс был знающий. У него была тай­на, которой он не говорил. Это знали все, этой тайны не узнал никто... Объяснить эту тайну принадлежностью к антропософии или занятия­ми магией — не глубоко. Я много штейнерианцев и несколько магов знала, и всегда впечатление: человек — и то, что он знает; здесь же было един­ство, Макс сам был эта тайна...»

Эта тайна — непостижимая со стороны пре­данность нравственному долгу, верность биб­лейскому откровению — стихом и делом. Челове­ку отдавал себя не меньше, чем своему творчест­ву, ибо в человеке видел непроявленный замы­сел, как в недописанном стихотворении.

Да, это была тайна за семью печатями для тех, кто боготворил искусство. Вроде Брюсова, изрекающего наставления молодому поэту: «ни­кому не сочувствуй, //сам же себя полюби бесп­редельно...// Поклоняйся искусству, //только ему безраздумно, бесцельно». У Волошина иная точка зрения на искусство: «Пример трёх вели­ких русских художников — Гоголя, Достоевского и Толстого показывает, что искусство не было их окончательной целью. Художник стремится сам стать своею собственной, окончательной худо­жественной формой».

Его привлекал универсализм личности, иде­ал которого он никому не навязывал. Он обладал и необычными, как сегодня говорят — сверхсен- сорными, способностями. Но, читая чей-нибудь характер по линиям ладони, он никогда не загля­дывал в будущее. Не предсказывал того, что ле­жит в пределах человеческой воли и зависит от свободного выбора. Своей жене, кружащейся в вихре оргиастических удовольствий и всё удаля­ющейся от него, он пишет: «Я не хочу трагедий и плясок между кинжалами... Хочу строгого ритма в работе и жизни». Это было странностью в кру­гу интеллектуальной богемы, где на супружескую верность смотрели с некоторым презрением, а однополая любовь считалась позывом артисти­ческих натур. В знаменитой Ивановской башне постулировалась смелая мораль: брак втроём оп­равдан рождением новой человеческой общины, новой церковью... Бердяев писал: «Оргиазм был в моде. Искали экстазов; Эрос решительно пре­обладал над Логосом».

Любой догматизм настораживает Волоши­на. Последователи Штейнера, «изнасилованные истиной», ему так же чужды, как и защитники толстовского рационализма. По его мнению, «Толстой не понял смысла зла на земле».

В своей работе о Сурикове Волошин не пре­минул рассказать, как тот выставил Толстого из дому. Жена художника тяжело болела и уже была при смерти, когда Толстой повадился ходить к ним в дом, заводя с несчастной долгие беседы о душе и о смерти. Жена страдала вдвойне от этих суровых проповедей. В конце концов Суриков не выдержал и очередной визит непрошеного нас­тавника встретил на пороге словами: «Пошёл вон, злой старик, чтобы духу твоего здесь боль­ше не было!»

Непротивление злу сыграло свою обезору­живающую роль в то время, когда призрак ком­мунизма, побродив по Европе, шагнул в Россию. Европа разглядела его смертоносную тень после того, как на неё прямо указал энцикликой «Rerum Novarum» глава Католической церкви папа Лев XIII. В 1891 году появился этот истори­ческий документ, призвавший клириков активно действовать в миру. Западная церковь социально переориентировалась, повсюду возникают христианские профсоюзы. Священники, нанимаясь шахтёрами и простыми рабочими, гасили рево­люционный синдром в самых огнеопасных сло­ях общества.

Волошин, воспитанный европейской культу­рой, держался от церкви на расстоянии. Но Христос был для него живой личностью, хрис­тианство — жизненной основой, хотя и парадок­сально понимаемой в эти годы. Шаткая это была основа для многих россиян, доверившихся Толс­тому. Волошин замечает: «Если есть виновные в этой войне (русско-японской, а вслед за ней и первой революции. — А. 3.), то это Лев Толстой, не одно поколение заморозивший своей рацио­нальной моралью».

Проповедь Толстого остаётся притягатель­ной для тех, кто не имеет твёрдых вероучитель­ных знаний. Когда-то, когда я ещё не раскрывал Евангелия, «христианство» Толстого убеждало меня, наверное, так же, как его современников. Я безоговорочно верил, что на Землю приходил Христос в облике великого старца и что Россия не заметила второго пришествия...

* *

Русский апокалипсис для Волошина начался с войны 1914 года. Уже там, на мировой арене, противоборствующие стороны затянуты брате- ким узлом. Война уравнивает всех — и победите­лей, и побеждённых. «Эта война есть одно огромное целое. Противники слиты в одном объ­ятье. Её надо одолеть — самое войну, а не противника». И ещё: «Дозволь не разлюбить вра­га // И брата не возненавидеть» — это сказано о чужеземцах, но то же самое он скажет скоро о соотечественниках.

В его натуре было заложено отвращение к распре. Мать даже подговаривала мальчишек за­деть его, поколотить, чтобы он дал сдачи, проя­вил бойцовские качества. Но её уловки не имели ожидаемых результатов. Ему было дано иное понимание силы. Не благоприобретённые знания научили его побеждать зло добром. Он с этим ро­дился. Знания лишь закрепили врождённые ка­чества. Это был знак особого благоволения свы­ше, который до конца так и остался непонятен современникам, живущим по законам мира сего.

Его настроение могло казаться антипатрио­тическим и вызвать на себя волну шовинизма, поднятую на родине. В его книге «Anno mundi ardentis 1915», посвящённой войне, стихотворе­ние «Россия» зияет сплошными отточиями. И тогда, и в будущем «полное государственное пог­лощение России Германией» не кажется ему на­циональной катастрофой. Правда, немцы 1916 года ещё не были фашистами. Еврейское населе­ние на Украине помнило их сносное поведение и почти поголовно осталось перед оккупацией в 1941году. Волошин согласен со Штейнером, что Россия «выплавит из себя шестую великую расу, но под опекой Германии». В истории было не раз, когда завоёванная страна не теряла своей самобытности и даже ассимилировала в себе при­шельцев. Например, античная Греция и поло­нивший её «тупой и косный Рим», который тем не менее образовал в ней «крепкий государствен­ный строй».

Эти мысли ещё более утвердились в нём, когда распад России стал очевиден и окончате­лен. “Россия кончилась, она себя сожгла. // Но Славия воссветится из пепла”. Воссветится, если обретёт государственный порядок... Но то, что возникало на пепелище, обещало ещё больший хаос, ещё больший распад. Прозрение ясновид­ца подсказывает: «И тут внезапно и до ужаса от­чётливо стало понятно, что это только начало, что русская Революция будет долгой, безумной, кровавой, что мы стоим на пороге новой Вели­кой Разрухи Русской Земли, нового Смутного времени».

* *

Суд над Россией, судилище, вершит народ­ный мститель Стенька Разин со товарищи — Гришкой Отрепьевым и Емелькой Пугачом. Пра­вёж их такой же кровавый и беспощадный, ка­кой учиняли и над ними царские воеводы. Но, четвертованные и обезглавленные, они не умер­ли, а только затаились на время, и время их нас­тало.

... Как пред могилою,

Так пред Стенькой все люди равны.

Мне к чему царевать да насиловать,

А чтоб равен был всякому всяк.

Вот она — гражданская мечта о поголовном равенстве. О равенстве перед смертью. Смерть — единственный и справедливый судия, и Стенька - её законное воплощение. Не могу не вспом­нить снова папскую энциклику, вовремя предуп­реждавшую о классовой ненависти, об иллюзии подобного равенства.

В Евангелии Иисус говорит об этом языком притч — о работниках в винограднике, в притче о талантах... Зависть — естественное человеческое свойство. Со времён Каина и Авеля оно возбужда­ло братоубийственные войны. Таланты даны каж­дому человеку, но только разные и в разном коли­честве. Отец Александр Мень любил повторять, что разность эта есть залог человеческой взаимо­помощи. Если бы мы имели всё поровну и в дос­татке, не было бы нужды друг в друге.

Стенькин суд — восстановление справедли­вости без любви, свободы без Христа. Стенькин суд — извращение религиозного сознания. Воло­шин ставит безошибочный диагноз: «Русская ре­волюция — это исключительно нервно-религиоз­ное заболевание». Эта же мысль в стихах: «Вся наша революция была // Комком религиозной истерии».

* *

Его поэзия этого времени документальна, как русские летописи. Один из циклов так и на­зывается — «Повесть временных лет». Он сокру­шается: «Ужасно мало документов сохранится от нашего времени, а стихи имеют больше шансов запомниться». В письме к Вересаеву (1922) он рассказывает об участившихся случаях канниба­лизма в голодном Крыму. Матери убивают и заса­ливают впрок собственных детей, брат поедает умершего брата. «Трупоедение стало явлением бытовым». Эти же детали есть в стихах; изложен­ные кратко и ужасающе точно, они знаки нового искусства, нового опыта, который Солженицын назовёт опытом художественного исследования и основательно прозондирует им свой «Архипе­лаг ГУЛАГ».

Когда-то Волошин был против натуральных сцен в художественном произведении, против языка крови и ужасов и считал, что «произведе­нию натуралистического искусства, изображаю­щее Ужасное — место в Паноптикуме». Но реальность, которая его теперь окружала, была сплошным паноптикумом, иного языка для её изображения и быть не могло. Его упрекали в «варварской кисти», но это не так. Кисть, краски оставались такими же, что и раньше, до революции, — культурно-насыщенными. Варварской обернулась реальность, увиденная художником в онтологической перспективе.

Сама родила -

Сама и съем. Ещё других рожу...

Увы, она не изменилась и сегодня. В недав­ней телепередаче мелькнула такая же детороди- тельница, сплавившая за валюту своих дочек- близняшек в какую-то капстрану. В какую, она не интересовалась. Трезвая, вменяемая, открыто глядя в камеру, ответила: «Куда? А я почём знаю? Может, в семью, может, на запчасти».

Не всем нравился жестокий реализм, допу­щенный в поэзию. Например, Бунину. Автор «Окаянных дней» считал кощунством обо всём говорить в стихах. А Волошин не считал, ибо произрастал от другого корня русской литерату­ры, давшего некрасовскую поросль.

Ещё одна картина, сохранившаяся до наших дней. Стихотворение «На вокзале»: «...спят: // Одни — раскидавшись, будто // Подкошенные на корню, // Другие вывернув круто // Шею, бед­ро, ступню. / / Меж ними бродит зараза //И отравляет их кровь: // Тиф, холера, проказа // Не­нависть и любовь». «... Россия! //Вот лежит она, распята сном. //И ловит воздух руками». Точно так она распята и сегодня на московских вокзалах - беженцы, переселенцы, челноки, бомжи, бесп­ризорные дети... Сорванные с мест, гонимые ло­кальными войнами, чистками и «зачистками», безработицей... Гигантская бетономешалка, запу­щенная революционным порывом и вот уже без малого сто лет скрежещущая и кружащаяся в же­лезном кожухе государственных границ.

Он видит библейский смысл в происходящих событиях, видит сиюминутное в перспективе веч­ности. Это вносит надежду, ибо действительность кажется бессмысленной, бесперспективной. И правда: «Отчего же такая вера // переполняет меня?» Здесь, «На дне преисподней», et рго- fundis?.. Во что он верит? В то, что Бог не хочет гибели ни одного человека, что взывающему из глубины Он благоволит особенно. Тому, кто дос­тиг дна и почувствовал последнюю степень паде­ния, есть от чего оттолкнуться. «Мерзость запус­тения» — достаточная опора, чтобы, оттолкнувшись от неё, устремиться ввысь, по пря­мой. Жажда освобождения имеет лишь одно нап­равление, одну безошибочную ориентацию: «”Да, да“»; ’’нет, нет“; а что сверх этого, то от лукавого» (Мф 5:37). Не от чего оттолкнуться тому, кто бол­тается в прострации между добром и злом.

Апокалипсическому зверю Вверженный в зияющую пасть,

Павший глубже, чем возможно пасть,

В скрежете и смраде - верю!

Верю в правоту верховных сил,

Расковавших древние стихии...

Вот она, глубина падения, глубже некуда. По­верженная страна, точнее — повергнувшая себя на дно преисподней. Осмысление этого факта и есть опора, начальный импульс для восхожде­ния, для возрождения.

Не забыть бы только, что Господь не хочет ничьей погибели, но что любовь Его пристраст­на и взыскательна. Об этом повествуют библейс­кие пророки. В «Видении Иезекииля» Волошин говорит о такой любви. Неверная жена Ягве блудодействует с языческими богами. Неверная же­на — это древний Израиль, постоянно нарушаю­щий Завет с Богом. Исторические аллюзии здесь очевидны. Но они не только в фактической по­доплёке, но в поэтике — в горячем волошинском голосе, в богатой лексике, восходящей к житий­ным русским полотнам, которые соседствуют у него с библейскими. Именно так. Это события одного ряда. И тогда, помня о них, о ветхозавет­ных уроках, яснее открывается промысел Божий и о стране, и о человеке. Не зря же Христос гово­рит: «Исследуйте писания, ибо... они свидетель­ствуют о Мне» (Ин 5:39).

Господь словами Иезекииля (и Волошина) обещает неверной жене те самые апокалипси­ческие несчастья, которые захлестнули Россию и которые свидетельствуют о Его пристрастной любви — ведь Господь, кого любит, того и наказывает.

Пусть тебя бьют, побивают камнями,

Хлещут бичами нечистую плоть.

Станешь бесплодной и стоптанной нивой...

Ибо любима любовью ревнивой -

Так говорю тебе Я - твой Господь.

Сердце тоже может оказаться бесплодной и стоптанной нивой. И жить не хочется, если не знать о ревнивой любви, не верить в правоту верховных сил.

Волошин, читая эти стихи, предварял их подробными объяснениями. Его позиция мало кому была понятна во враждующем мире. Вот что он, в частности, говорил:

«Я равно приветствую революцию, и реак­цию, и коммунизм, и самодержавие, так же, как епископ Турский святой Лу приветствовал Атиллу: “Да будет благословен твой приход, Бич Бога, которому я служу, и не мне останавливать тебя!”» В Крыму, переходившем из рук в руки — от бе­лых к красным и наоборот, — Волошин оказался не над схваткой и не вне её, как считали некоторые критики, а внутри. В самой смертоносной гуще. И не география была тому причиной. А выстрадан­ная позиция христианина: в братоубийственной войне разделить участь всех жертв. Относясь «ко всем партиям с глубоким снисхождением, как к от­дельным видам коллективного безумия», он выб­рал единственную форму активной деятельности: «мешать людям расстреливать друг друга».

* *

«Мы заражённые совестью: в каждом // Стеньке — Святой Серафим». Это из «Неопали­мой купины», с которой он сравнивает Россию, веря, что она «горит, не сгорая».

Да, стяжание Святого Духа, к чему призывал дивеевский старец, образует духовное ядро. Оно внеприродно и огню неподвластно. Но если яд­ра нет: то ли сгнило, то ли не было совсем, если вместо ядра — дупло, тогда купина сгорит, как су­хостой на болоте, и пепла не останется...

Жуткая пустота сквозит из каждого образа, которые он объединил в цикле «Личины»: мат­роса, большевика, красногвардейца. Ничего ан­гелоподобного в них нет. Они скорее напомина­ют бесов, что «вошли в свиное стадо //Ив бездну ринутся с горы». Бездна бездну призыва­ет. Они, как волны, сомкнулись в стихийной общности, ощетинившейся штыками.

Странно: в каждом убийце — святой. Что это — парадокс? На чём он основан? На библейс­ком откровении: «И сотворил Бог человека по образу своему» (Быт. 1: 27)? Но сотворённый от­пал однажды от Творца, исказив образ. Христос вернул человеку законное сыновство, но — по ве­ре. Преображение — акт веры, а не с неба свалив­шийся сюрприз. Бунтовщики, бомбометатели, народные мстители разных калибров, может быть, и уважаемые люди, но только они не серафимовского духа. Преображение их не косну­лось, как не коснулось оно языческой Руси, кре­щёной, но не евангелизированной.

Россия вызывает «мучительно-бесформен- ное чувство — // Безмерное и смутное». Им ок­рашено всё послереволюционное творчество, включая поэму «Россия». Революция — её урод­ливое детище, зачатое Петром, Аракчеевым и позднейшими их отпрысками. Если «Великий Пётр был первый большевик», а «Граф Алексей Андреич Аракчеев // Земли российской пер­вый коммунист», то русская история замкнулась в кольце, похожем на кольцо змеи, заглатываю­щей себя с хвоста. «Грядущее — извечный сон корней... И новизны рыгают стариною». Но что это за «дух истории — безликий и глухой, // Что действует помимо нашей воли»? Разве помимо, если «направлял топор и мысль Петра», мужиц­кую Россию, захватившую полмира, если он же «ведёт большевиков // Исконными российски­ми путями»?! Нет, не помимо, а при нашем попус­тительстве действует разрушительный дух, враж­дебный Божьему замыслу о человечестве. От его жалобного визга и воя содрогнулись Пушкин, Достоевский... Да и Волошин не без горечи восклицает: «Расплясались, разгулялись бесы // По России вдоль и поперёк».

Впрочем, у нас «особое предназначение», считал Пушкин: «...нашим мученичеством энер­гичное развитие католической Европы было из­бавлено от всяких помех». Волошин развивает эту же мысль: «Мы //В бреду и корчах создали вакцину // От социальных революций: Запад // Переживёт их вновь и не одну, // Но выжи­вет, не расточив культуры». Наша участь созда­вать противоядие от социальных революций. Но XX век показал обратное. Мы стали их раз­носчиками. Опытный полигон, где вырабатыва­лась вакцина, стал устрашающим объектом, потому что вакцина оказалась вовсе не противо­ядием, а универсальным оружием вроде биологи­ческого, и подопытные крысы, заражённые ею, разбегаются по всему свету.

И ещё о совести, о покаянном даре, «опла­вившем и Толстых и Достоевских и... Иоанна Грозного...». Цена покаяния Ивана Грозного из­вестна: пытки и казни тысяч безвинных, в том числе и его бывшего духовника, митрополита Филиппа. Потому и удушил его царь, чтобы не бередил совесть, которой, по мнению Волоши­на, мы все заражены — от царя до последнего зло­дея. И вообще, у нас якобы преимущество перед европейцами, хотя бы потому, что мы «перекипели в котле российской государственности». При этом у нас «в душе некошеные степи» и «Вся наша непашь буйно заросла // Разрыв-травой, быльём да своевольем». В чём же преимущество?

В том, что, перекипев, мы так и остались «не- пашью», заросшие «быльём и своевольем»?

Своеволие заглушает совесть — отголосок Божественной воли — и действует репрессивно.

Нет ли здесь противоречия... Историософс­кая концепция опровергается изображением — впечатляющими безусловным. «Мучительно-бесформенное чувство» относительно России, заяв­ленное в начале, не прояснилось и к концу поэ­мы, великолепно вылепленной из подручного материала, то бишь из нашей отечественной красной глины.

* *

«Тончайшей изо всех зараз // Мечтой вра­чует мир Россия»... Поэту хочется верить, что мир будет предупреждён, эпидемия, вспыхнув­шая в России, послужит уроком...

Град Китеж — тоже из области сказочных меч­таний или сновидений, утягивающих вниз, на дно: «На дне души гудит подводный Китеж — // Наш не­осуществимый сон!» Град Китеж — символ народ­ного Богопочитания — полярен Небесному Граду.

А что есть «коммунистическое далеко», как не очередная фантазия?.. Фантаст Герберт Уэллс назвал Ленина кремлёвским мечтателем и от­нюдь не в негативном смысле. В мечтательном политике он не увидел маньяка. Характерно, что в Библии слово «мечта» и производные от него употребляются считаные разы и чуть ли не заме­няют ругательство. Псалмопевец так говорит о мечтателях: «Как сновидения по пробуждении, так Ты, Господи, пробудив их, уничтожишь меч­ты их» (Пс 72: 20).

Русский, точнее советский, XX век — свиде­тель великих фантасмагорий. Мечта сидела на мечте и мечтой погоняла. Самая главная из них, своеобразно материализуясь, матерея, застряла- таки в челюсти генсека, плохо владеющего артикуляцией. Вместо «социалистический» у него вы­ходило всегда «сиськи-масиськи».

В один и тот же год, в 1919-й, Волошиным были написаны и «Китеж» и «Русская револю­ция». В «Китеже»: “Не в первый раз, мечтая о свободе, // Мы строим новую тюрьму”. То есть, мы сами, россияне, тащим себя на дно — послу­шать подводный благовест. Вышний — до наших ушей не доходит. Трезвый, трагически-заострённый взгляд. А в «Русской революции» мы — жерт­ва, мы принимаем на себя ЧУЖОЕ зло, как своё, сопереживая до ощущения кровоточащих стигматов. Взгляд мечтательный, религиозно-роман- тический. Так кто же мы: безумцы, убивающие сами себя, или невинные жертвы?

Мы и те, и другие, мы крайне-противопо- ложные и вовсе не сведённые в одно целое. Есть у Волошина точное обозначение: «Святая Русь покрыта Русью грешной». Так слой золотоносно­го песка покрывают толщи «пустых» пород и почва. И эти слои несовместимы. Несовместимы Стенька со Святым Серафимом! К тому же — у каждой породы свои достоинства.

Святая Русь в миру не жила. Отшельники, пустынники уходили в глушь лесов и болот, подальше от царской и церковной власти. По­добное встречается и в наши дни. В Брянской области, в пустой деревне, поселилась женщина-прозорливица. Её привезли на коляске. Парали­зованная, всю жизнь прикованная к постели, она помогала всем, кто приходил к ней за советом, за благословением, за святой водой. С ранней вес­ны до снежных заносов тянулись к её избушке толпы паломников. Умерла она лет десять назад. Теперь приезжают на могилу, как к святой вели­комученице, минуя церковь, находящуюся поб­лизости. «Никогда не зайдут, свечки не поста­вят», — сетовал, рассказывая о ней, местный священник.

* *

«Великий Пётр был первый большевик» — частый аргумент в руках русофильствующих патриотов. Будто бы с петровских реформ нача­лось растление России, скатившейся в бездну атеистического государства. Император, наступивший на бороды попам и боярам, не был, ко­нечно, ангелом. Но очень естественно вписывал­ся в российскую дикость. Даже то, что он саморучно пытал своего сына-наследника, не расходилось с нравами его предшественников на престоле. Так же, например, свирепо вводил церковные нововведения и патриарх Никон, умерший за несколько лет до правления Петра. Дикость — родовая черта, так и не изжитая нами, поддаётся только благодатному воздействию, которого в нашем воспитании явно недоставало.

Волошин считал, что анархическую славянс­кую душу может сдержать только самодержавие - крепкий железный обруч, «который бы дер­жал весь сложный конгломерат земель, народ­ностей, племён». Что Россия (или Славия?), пройдя через тяготы социальных эксперимен­тов, вернётся к монархическому правлению. И правда, самодержавие вернулось — самодержа­вие вождей, генсеков, президентов. Там, где нет Высшего духовного авторитета, появляется ав­торитет низший — единовластный, самовласт­ный. Вера в Единого Бога подменяется верой в единого царя или вождя, что одно и то же. На ца­ря можно возложить всю ответственность за на­ше земное неустройство и при случае расстре­лять, заменив вождём, на Бога — нельзя, потому что Бог сам призывает каждого к ответственнос­ти. С ответственности — трезвой и скрупулёзной - и начинаются личные отношения с Богом.

В большевиках, по мнению Волошина, пет­ровская закваска. Они ведь тоже замыслили «Рос­сию перебросить... //За сотни лет, к её гряду­щим далям». Но Пётр в межзвёздные дали не заглядывал. Он не был мечтателем. У него была идея вполне прагматическая, земная. А у больше­виков — мессианская, всемирная и даже косми­ческая. Волошин вспоминает рассказ красного командарма о том, что, выправив земную ось, ко­торая сейчас «вывихнута», и приладив к экватору «систему механических вёсел» можно направить Землю по всемирному пространству. Довольно, де-быть в крепостной зависимости у Солнца.

От революционных метод самодержца нель­зя не содрогнуться. Но есть одно обстоятель­ство, одно загадочное деяние Петра, которого народ почитал антихристом: он впустил в Рос­сию Пушкина. Да, вместе с зачатками европейс­кой цивилизации он привёз на нашу землю пуш­кинского предка. Без Петра не было бы в России Пушкина... Этим он тоже не похож на своих «последователей». Большевики Пушкиных из России выметали, если не пристреливали.

Пути человеческой истории неисповеди­мы... Но есть знаки Священной истории... Отс­тупничество от Истины, братоубийственная вой­на, мучительный поиск высшей правды — всё это чудовищные и повторяющиеся зигзаги того пути, в конце которого стоит град Божий, то есть Но­вый — Небесный — Иерусалим, в обетовании ко­торого Волошин не сомневался. Он различал зна­ки Священной истории и потому не придавал решающего значения земной власти, иронизи­руя: «Кто меня повесит раньше: красные — за то, что я белый, или белые — за то, что я красный?»

Согласимся с ним, что «в мире нет истории страшней, // Безумней, чем история России». Но безумие не наследует Небесного Града.

Народы смертны — «Как Греция и Генуя прошли, // Так минет всё: Европа и Россия» — бессмертен дух, человеческая душа. Вечную жизнь наследуют не народы и племена, а челове­ческая личность. «Человек единственное важ­ное в мире... Человек есть ценность вечная и су­ществующая сама в себе».

Никому не решился писать Сергей Яковле­вич Эфрон о сердечных затмениях своей жены, а только Максимилиану Волошину, зная, что Макс не осудит, а поможет — сопереживанием, примет в себя их семейный кошмар и тем самым, может быть, облегчит их участь. Письмо Эфрона - единственный в своём роде вопиющий доку­мент о жизни Цветаевой по ту сторону стиха.

* *

«Человек мне важнее его убеждений», — пи­шет Волошин в письме 1919 года, относя все су­ществующие политические партии к «отдель­ным видам коллективного безумия». Он защищает в человеке некую эзотерическую цен­ность. Но что это за «ценность», безотноситель­ная к убеждениям? Из чего состоит человек, не имеющий никаких убеждений: из мяса и костей? Из бесплотных эфемерностей? Святой Дух, если он почиет на человеке, не лишает его убежде­ний, поскольку адаптируется в земных условиях. Убеждения могут исходить из абсолютных кри­териев, из чистых источников. Пример тому — русские святые... Хотя бы Сергий Радонежский, знавший цену великому князю и всё же прини­мавший участие в государственных делах.

Сыновняя попытка оправдать «во Христе юродивую Русь», повторяется снова и снова, как охранительный рефлекс. Хотя живописует он её без прикрас. Но юродство, её клиническое безу­мие, ничего общего не имеет с юродством про­поведи, о которой говорит апостол Павел. Это народ всех юродивых одним чохом считает (так у Даля) Божьими людьми.

Романтический всплеск веры подвигал Мак­симилиана Александровича порой на поспеш­ные выводы. В 1921 году он славит Сибирскую дивизию, посвятив стихотворение начальнику ЧК этой дивизии:

Вы принесли с собою весть

О том, что на полях Сибири

Погасли ненависть и месть

И новой правдой, веет в мире.

Пред вами утихает страх

И проясняется стихия,

И светится у вас в глазах

Преображённая Россия.

Этот порыв, это желание веры похожи на те артистические па, очень не свойственные его комплекции, которые подметил Бунин, наблю­давший его в Одессе 1919 года. Волошин тогда рвался украшать к 1 мая город, занятый большевиками. И якобы повторял: «В жизни самое глав­ное — искусство, и оно вне политики».

В своё время он отдал дань модному воззре­нию на предательство Иуды, считая, что самопо­жертвование Христа стало возможным благода­ря жертве Иуды. В начале века он писал: «Нравственная проблема, скрытая в личности Иуды, особенно близка нашему времени. Разве не тот же вопрос о принятии на себя историчес­кого греха подвигом предательства стоит и пе­ред революционерами-террористами, и перед убийцами из Союза русского народа, и перед всеми совершающими кровавые расправы этого времени» (1901). Истинное значение Иуды виде­лось в ПОДВИГЕ предательства. Евангельскому Иуде Волошин противопоставляет образ, «сох­ранённый христианскими еретиками первых ве­ков, этими хранителями эзотерических учений церкви».

Подвиг предательства понятнее нравствен­ного закона, заповеданного людям более 3 тысяч лет назад. Грех доступнее святости. В оправда­нии Иуды заложен инстинкт самооправдания. На протяжении всей истории христианства у не­го было много защитников. В каком-то зарубеж­ном фильме о Христе (80-е г.) Иуда дан, как осту­пившийся ученик, попавший в лапы обстоя­тельств. Толпа толкает его, буквально несёт впе­реди себя, как щепку, во тьму Гефсиманского сада. И он уже не в силах противиться бешеному потоку, не в силах выпасть из толпы.

От героической идеи предательства Воло­шин не отказался и в 1918 году, что следует из стихотворения «Иуда Апостол». Хотя годом раньше записывает одно из самых горьких про­рочеств: «С Россией кончено...» И называет при­чину, взывая к Господу о заслуженном возмездии: «Чтоб искупить смиренно и глубоко // Иудин грех до Страшного суда».

Так как же всё-таки: оправдание или возмез­дие?! Его отношение к России раскалывается дис­сонансом чувств и умозаключений. Но есть глав­ное — любовь. А любовь не нуждается в оправдании. (Сам же говорил в «Иезекииле», что любовь должна быть взыскательной.) «Я ль в те­бя посмею бросить камень...» — парафраз слов Христа, обращённых к блуднице. Но если Россия - блудница, то в Иудином грехе не повинна. В больших циклах «Личины», «Усобица» он являет зверское обличье её героев. “Зверь зверем”, — ат­тестует одного Волошин. Это о них Христос ска­зал на кресте: не ведают что творят. Иуда — ведал.

Вспомним, что в той евангельской ситуа­ции, когда Христос обращается к обвинителям женщины: «кто из вас без греха, первый брось в неё камень» (Ин. 8:7),— никто не бросил. Никто не посмел посчитать себя таковым. Совесть и ра­зум заставили их поступить честно. Выходит, у наших обвинителей не было ни совести, ни разу­ма. У тех самых:

Зверь зверем. С крученкой, во рту.

За поясом два пистолета.

Был председателем « Совета»,

А раньше грузчиком в порту.

Ревностная, горькая, трезвая, жалостная лю­бовь у Волошина к России. Незаживающая рана - вот его чувство. Точно то же он испытывал и в отношениях с матерью, в чём тайно признается: «Самое тяжёлое в жизни — отношения с ма­терью. Тяжелее, чем террор и всё прочее».

Профетизм волошинского духа бесприме­рен, этого нет ни у одного из современных ему поэтов. Как всякий большой художник, он име­ет свои акценты, диспропорции в гармоничес­ком целом. Его совесть распинается между впе­чатлением и познанием. Не потому ли, что чувствует «личную ответственность за поведе­ние России»?.. Но — поэзия не катехизис. Проз­рачными и частыми аллюзиями Волошин отсы­лает нас к Священному Писанию, чтобы там, вместе с ним, найти глубинные опоры для жиз­ни и творчества.

(Продолжение следует)

Опубликовано: 12.03.2019 в 22:25

Рубрики: Библиография, Лента новостей



Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Всего комментариев: 1

  • Автор: Agostino Добавлено Март 15, 2019 в 02:06

    Спасибо, огромное спасибо. Особенно впечатляют мысли о падении человека и его последней степени.

    Ответить

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.

В сюжете:

Главные новости

Официальный орган РПЦЗ(А) и книги на украинском языке пополнили Федеральный список экстремистских материалов РФ

Официальный орган Одесской епархии Русской Православной Церкви Заграницей (Синод Митрополита Агафангела (Пашковского) - РПЦЗ(А)) журнал "Русский Сигор" (№№ 4-6, 7-9 ...
Подробнее

Митрополит Иларион (Алфеев) поддержал ограничение интернета в РФ и призвал не читать "отдельные порталы, которые специализируются на церковной тематике"

"Я думаю, что полностью суверенный Интернет в наших условиях, в условиях современного глобального мира, просто невозможен и нереален. Но я ...
Подробнее

Популярные актеры участвовали в митинге за строительство нового храма РПЦ МП в Екатеринбурге, куда людей свозили автобусами

На Октябрьской площади Екатеринбурга, где власти собираются построить храм РПЦ МП во имя святой Екатерины, 17 марта состоялся молебен "в ...
Подробнее

Полиция начала "проверку" факта плевка девушки на объект РПЦ МП в Ростове-на-Дону

Российская полиция начала "проверку" на предмет возбуждения уголовного дела после публикации в Интернете видео, на котором некая девушка плюет на ...
Подробнее

МОНИТОРИНГ СМИ: Мощь патриарха. Спецоперация «Музей Рублева»: если РПЦ удастся захватить Спасо-Андроников монастырь, то и экспонаты Третьяковки могут оказаться у других хозяев

После того, как Московская патриархия потерпела неудачу с приобретением Исаакиевского собора в Петербурге, новым символом ее противостояния с гражданским обществом ...
Подробнее

БИБЛИОТЕКА: Проблемы реализации свободы совести в России в 2018 году. Ежегодный доклад ИАЦ "Сова" [право]

Резюме В 2018 году сохранился отмечаемый нами последние несколько лет государственный курс на ужесточение политики в отношении новых религиозных движений ...
Подробнее

МОНИТОРИНГ СМИ: Церковь и музей: новая битва. Патриарх Кирилл (Гундяев) требует "вернуть" Спасо-Андроников монастырь в Москве

Патриарх Кирилл написал главе Росимущества Вадиму Яковенко письмо с просьбой передать РПЦ здания и землю Спасо-Андроникова монастыря в центре Москвы. ...
Подробнее

На территории монастыря РПЦЗ(В-В) в Киеве нашли окровавленный труп мужчины (+ ВИДЕО)

Окровавленный труп мужчины обнаружен утром 14 марта у входа в соборный храм Свято-Иоанновского мужского монастыря РПЦЗ(В-В) на улице Багговутовской в ...
Подробнее

Мормоны-американцы, которых решено выдворить из РФ, продолжают незаконно удерживаться в месте лишения свободы

Уже 14 дней содержатся в условиях незаконных изоляции и лишения свободы граждане США Бродовский Коле Дэвис и Гааг Дэвид Удо, ...
Подробнее

В государственной общеобразовательной школе на Камчатке выставили ковчег с мощами св. Николая

Священники Петропавловской и Камчатской епархии РПЦ МП доставили на север полуострова частицы мощей святителя Николая Чудотворца. В одном из сел ...
Подробнее