БИБЛИОТЕКА: Зоя Пестова. Поездка в Саров. Лето 1915 года. [воспоминания] — Credo.Press

БИБЛИОТЕКА: Зоя Пестова. Поездка в Саров. Лето 1915 года. [воспоминания]

Злословящий отца или матерь свою смертию да умрет!
Чти отца твоего и матерь твою.

Трудно мне писать воспоминания детства: горят передо мною эти слова! Не хочется вспоминать мое тяжелое детство, дела, слова и речи, которые сеялись в моей душе родителями, далеко тогда стоявшими от церкви. Грехи родителей терзали мою детскую душу; я все знала, я все понимала в свои 15 лет.

«А если бы не было такой обстановки дома, — сказал мне старец, — так ты бы и не ходила в монастырь, ты бы не прибегала бы к Богу, а вот с твоим горем-то ты и молилась».

Но в старости и перед смертью, пережив очень многое, родители мои каялись, пришли к церкви и умерли православными.

Старец говорил: «А раз они каялись, то Господь им простил. Все прощено и забыто. И вы должны все-все забыть и простить, раз Церковь их приняла. Ведь могло быть, что они бы не покаялись. Значит и вам все забыть, все простить надо».

Все прощаю, все хочу забыть, молюсь о них, взывая к Богу: да успокоит Господь души их! Если невольно в моих записках будет осуждение, то только потому, что я пишу правду, что иначе написать нельзя.

Мне было 16 лет, когда я решила, что мне необходимо ехать в Саров, побывать у старца и определить свой дальнейший жизненный путь. Через полтора года я должна была кончить гимназию. Отец, а особенно мама внушали, что необходимо учиться дальше и получить высшее образование, чтобы быть самостоятельной, ни от кого независимой и богатой душой и карманом. Но куда идти учиться? По всем предметам «пять», я первая ученица в классе, а особого таланта нет. «Специальность — как брак, — говорит папа, — сам выбирай, чтобы потом ни на кого не пенять. Жизненные ошибки даром не проходят».

Отец был доктором, и на эту специальность идти он не советовал. «Мне жаль твоей душевной чистоты: ведь медики все развратники… Да при твоем слабом здоровье да жалостливом сердце ты каждого покойника будешь оплакивать! Добрые дела делать можно везде, надо крепкие нервы иметь, а ты людей жалеешь!…»

Отец меня очень любил, знал, понимал, поддерживал все хорошие начинания, давая денег на бедных и выполняя мои просьбы кого-либо посетить из больных или положить в больницу. Я «обожала» отца, прощая ему все, все его ошибки, заблуждения. Так могут любить только дети: прощать все! С мамой я была далека, но ее самостоятельность (у нее был зубоврачебный кабинет), ее независимость мне нравилась. В те годы (начало 20 столетия) «свободолюбивые женщины» уже входили в моду. Отец с матерью были в фактическом разводе, но семья еще как-то сохранялась. Связующим звеном были дети и невозможность развода. Отец явно тяготился семьей и ждал, когда бы поскорее подросли дети. Ждали революции. Шла первая мировая война (1914–1919 гг.). Надвигались политические события, общество было «за» и «против», и мы, гимназистки, уже судили и рядили о событиях в стране.

В 15 лет я хотела быть убежденной православной христианкой. Это шло вразрез с мировоззрением моих родителей и окружающего меня общества, интеллигенции захолустного города. Тогда, в 15-м году, верующими считались все, но я не помню ни одной семьи, где было бы Евангелие как основа жизни. Семейными неприятностями я была измучена и только в храме соседнего женского монастыря перед иконой преп. Серафима Саровского находила утешение в моей недетской скорби. Никто так не страдает от ссор родителей, как дети!

«Сдвинуть» меня с Евангелия было уже нельзя. Родители были недовольны моим «увлечением» религиозными вопросами, чтением книг, моей подругой из семьи священника, и каждый из них старался «образумить» меня. Страшно вспоминать антирелигиозные высказывания, которые мне надо было слушать и после которых я убегала в церковь, скорее очиститься — исповедоваться и приобщиться Святых Таинств. «О чем Вы плачете?» — спросит меня батюшка о.Алексей на исповеди. — «Ссорюсь с родными». Не могла же я на иcповеди жаловаться и рассказывать семейные сцены, возмущавшие всю мою душу. Я не могла разобраться, кто виноват из родителей.

В семье не было ни мира, ни любви; нас, детей, не берегли от сцен, от брани, от слез и скандалов. Сестра воспитывалась в институте, а я и брат (на два года младше меня) не знали покоя в семье. Часто отец мне напоминал, что когда мне было 3 года, я болела скарлатиной и надежды на выздоровление не было. Папа пошел ко всенощной 6 декабря на день св.Николая и, встав перед иконой, плакал навзрыд, вымаливая мне жизнь. «Если бы ты только видела, как я просил Николая Угодника оставить мне тебя!» — говорил отец, и всегда со слезами. В спальной комнате у отца висела икона, но я не видела отца молящегося. Но бывало, он посылал меня подать «за упокой» своих родных, давал мне на свечи и на нищих, прислушивался к снам, принимал «со святом» приходского священника, в пост 1, 4 и 7-ю недели не было мясных блюд — так что назвать моего отца неверующим нельзя. Вот одно его стихотворение, посвященное мне:

«Ночью захожу я в комнату твою
Посмотреть, как спит дочурка дорогая,
А потом я встану на колени, горячо молю:
Сохрани ей жизнь, о Матерь Пресвятая!
Ты вложи ей в душу благородство,
К людям состраданье,
Укрепи в ней разум, дай ей справедливость.
Вот мое желание, вот моя молитва,
Ты услышь, Владычица, окажи мне милость!»

Отец был с 2 лет сиротой, воспитывался в пансионе. Он сам рос не в семье и, создав свою, тяготился потом ею. Только первые годы они жили хорошо, а этих лет я мало помню, но все же эти малые воспоминания согревают душу. В годы, когда мне было 14–15 лет, отец безжалостно восставал против моего «увлечения христианством». Он боялся за меня — а вдруг я уйду в монастырь, а вдруг сойду с ума. Он умолял не поститься, не ходить на раннюю обедню, больше есть и спать, беречь нервы и как-то совсем не сознавал, как я страдала от его насмешек и всяких обидных слов над тем, что было мне свято. Семья жила зажиточно, и мне отец давал деньги на наряды, на кино, на театр и на бедных. Я сама не была аскеткой и ходила на спектакли, в кино, возвращаясь домой, с тревогой думала: «Что там делается?»

Свою маму в эти годы я не любила. Истерзанная семейным разладом, она была очень нервная. Ее отношение к религии было внешнее: она и обряды выполняла, и лампадки зажигала, и заказывала икону «семейную», и оклады на образа… Ах, как хотелось ей любви отца, какая она бы была семьянинка и хозяйка… Как она заботилась об отце и о нас! С годами она стала болеть, характер ее и поступки граничили с характером душевнобольной и глубоко несчастной женщины. Она была красивая, энергичная и очень дельная, любила свое дело и хорошо зарабатывала, имея зубоврачебный кабинет, но болезнь ее подкашивала. «Каждая несчастная семья несчастна по-своему», и детям тяжелее всего!

«И бесы веруют и… трепещут». Мама, мама жила по своей воле, так далеко от религии и церкви. Я училась в женской гимназии. С 5 класса я была первой ученицей, все «пять» по всем предметам. Память у меня была отличная, и устные уроки, прослушав в классе, я уже не учила. Много я читала дома и в 15 лет прочла «Братья Карамазовы». Образ Алеши поразил меня. Я решила, что я найду такого Алешу в жизни. «Великий Инквизитор» меня потрясал, и я верила, что так будет.

Я поняла, что свобода не во внешней жизни, а в духе, и уже не интересовалась героями революционерами, которыми восхищался отец: Гершуни, Фигнер, Засулич, Желябов для меня были безумными и преступниками. А вот старец Зосима… Найти такого в Сарове стало моей мечтой… Вот у кого надо спросить о жизненном пути! В гимназии преподавал Закон Божий отец Николай. Это был добрейший учитель. Он часто со мной беседовал, давал мне читать Иоанна Златоуста. Но в 14–15 лет по силам ли такое чтение? Ходил он в темно-зеленой рясе, золотой крест украшал грудь. Его каштановые локоны так шли к его голубым глазам. Он стал для меня примером кротости и всепрощения, когда я узнала в 30-м году что он сослан в Сибирь и там спасается.

В классе я была любимицей и очень этим была довольна, старалась всем двоечницам помогать и «вытаскивать» к ответу. Я дружила с лучшими ученицами, но особенно мне нравились «особенные», я их искала, старалась узнать, чем живет их душа. Вот Шура — высокая белокурая девочка. Она точно светится вся! Еще бы! У нее отец священник. Отец Михаил из деревни Тимохово, популярный, и друг о. Иоанна Кронштадского. (Зеленецкий погиб в лагерях.) Шура танцует? Да, отец ей сказал, что можно в 15–16 лет. «Всякому овощу свое время». Это не грех. Мы юны и молоды. Надо «духовно дорасти, чтобы самой не хотелось танцевать». И я танцую с Шурой «падеспань» на школьном балу (год-два, и Шура умерла чахоткой).

Все девочки были номинально верующие. Соблюдение постов, пожалуй, было самое главное. Евангелие сам никто не имел и не читал. Мечтали выйти замуж за богатого купца и выходили в 16 лет. Участь большинства была одна — идти в сельские учительницы и провести жизнь в глуши и тоске, бедности и одиночестве. Хотели бы «учиться дальше», ехать в Москву или Питер, но плата за учение, жизнь дорогая… да и война шла и надвигалась революция. Я мечтала учиться дальше, но кем быть? И мать, и отец в этом меня поддерживали, отец обещал помогать платить… но ведь и семья без меня распадется… «Скорее бы!» — мечтал отец. «В Сарове я разрешу этот вопрос», — мечтала я и просила родителей отпустить меня.

Монастырь

Наблюдай за непорочным
и смотри на праведного.
(Пс 36:37)

Я часто ходила в монастырь на всенощную и обедню и приобрела там друзей — монахинь, которые наперебой приглашали меня к себе после обедни «попить чайку» и побеседовать о духовном.

Одна из старших монахинь очень меня любила. Звали ее матушка Еванфия, лет 50. Она жила в монастыре с 17 лет, отказавшись выйти замуж и полюбив более всего «Небесного Жениха — Христа». Наш монастырь на 600 человек имел свое хозяйство, поля и луга, скотный двор и огороды. Все работы несли молодые, даром, «по послушанию».

«Послушание выше поста и молитвы» — это было правилом монастыря. Молодые монахини жили при старых в одной келье. Матушка прожила так 30 лет с одной монахиней, как с матерью. «Не ссорились? — спрошу я. — «Было, было и недовольство, но надо было научиться смирению, терпению и кротости — это тоже большая наука, но любящим Бога все ко благу: поплачешь, помолишься, да и бух в ноги. Простите! И опять мир». — «Да у нас в миру этого нет и быть не может, — отвечу я, вспоминая свои ссоры с родной матерью. — А хотелось бы Вам в мир?» — « Нет, никогда, как с радостью приняла пострижение. Вот из дома приедут родные да порасскажут про свое мирское житье, — сколько там зла, скорбей, неправды, шума и ссор, а здесь, в монастыре-то, у нас мир и благодать, любовь и спасение души для вечной жизни». «Все тлен, — любила повторять матушка Еванфия, — а душа вечна и пойдет на суд Божий, как прожита жизнь? Что ответишь, если душу свою погубишь?»

Теперь, в старости, у нее было одно послушание — она была привратницей, жила в келье у ворот, никуда не отлучалась и ключи от ворот носила с собой — это были большие два ключа. На службы в церковь ее отпускала «напарница», молодая хромая монахиня, помогающая во всем матушке. Все монахини свое послушание ревностно берегли и выполняли. Монахини были все прекрасные рукодельницы и охотно научили меня всяким своим рукоделиям. Делали они даром для всяких благотворительных лотерей изящные вещи. Пяльцы, вязание, вышивание золотом и шелком было их трудом. Брали и заказы, так как не ущемлялось желание заработать, лишь бы «послушание было сделано». Безделие считалось грехом, но, конечно, в праздники не работали.

«А мне бы какое дали послушание?» — спрошу я. — «Если голос есть, то в певчие, на клирос». — «Нет у меня голоса, всегда кашляю». — «Посох у игуменьи носить бы стала, или в канцелярию, или в рукодельную, в иконописную». Вздохнула я: «Это на всю жизнь?!» — «Да, надо твердо решить, чтобы и себя, и монастырь не осрамить! Монашество — это брак с Христом. Спасителя полюбить больше всех и вся».

Да, матушка Еванфия сама так и любила Христа и вела строгую аскетическую жизнь в подвиге и молитве. Вера ее была проста и крепка. Бывало, расскажешь ей свое горе, а она в ответ: «А Николай Угодник на что? Обратись к нему, проси его, он тебе и поможет». Все святые и преподобные были для нее живыми друзьями.

«Верь, что услышана будет твоя молитва! Значит, потерпеть тебе надо, значит, для спасения твоей души надо!» Сама она молилась о моих скорбях. Вместе мы решили ехать в Саров. Монастырь наш разогнали в 1928 году. Матушка умерла семидесяти шести лет в 1930 году. Упокой, Господи, ее душу!

Учительница моя

К святым, которые на земле,
к дивным Твоим, к ним все
желание мое.
(Псалом)

Была у меня большая детская скорбь. В четырнадцать лет (5–6 класс) я летом брала частные уроки французского языка у одной учительницы гимназии, ведущей немецкий язык, Н.Д.К. Ей было двадцать два года, она недавно кончила с шифром (бриллиантовая медаль императрицы Марии Федоровны) институт. Ее можно было видеть всегда в монастыре перед иконой преп.Серафима Саровского. Никуда, кроме церкви, она не ходила и слыла «аскеткой», монашкой. На уроках она шутила со мной и вовсе не была «сумасшедшей», как ее называли у нас в доме.

Я видела веру без колебаний и сомнений; я видела, как она стояла и молилась в церкви. Она вся была как горящая свеча перед Богом. Строгая, скромная, умная, убежденная, идейная, непоколебимая в вере — так ее характеризовали верующие. Она первая раскрыла передо мной Евангелие и прочла мне притчу о сеятеле. Зерно упало на добрую почву, и начала расти моя симпатия, моя любовь к этой необыкновенной девушке. У нее были большие серые глаза и задушевный мягкий голос. Бывало и спорить мне с ней хочется, и не могу я согласиться с нею, и сто вопросов — почему да отчего — ей задаю. Но пришла осень, кончились уроки, и родители восстали против увлечения. «Ты ведь любила учительницу рукоделия! Ведь Наталия Дмитриевна ненормальная! Она тебя аскеткой, монашкой делает!» На голову моей дорогой сыпались оскорбления, упреки, насмешки, и я только мечтала увидеть ее!.. Дословно списываю ее первое письмо ко мне, сохравнившееся у меня в жизни:

«Дорогая Зоя, Вы просто глядите на вещи одним левым глазом и вольною волею отрицаете существование половины явлений в мире. Почему? И не логично, т.е. если отрицать, так уж все в данном случае. Послушайте! Ведь теперь еще нет в мире ничего вполне объяснимого. Если Вы привыкли вдумчиво относиться ко всему окружающему, Вы не могли не поразиться тем, что ни один самый знающий ученый не может дать Вам ответ положительно на многие первостепенной важности вопросы.

Пока плаваем на поверхности — будто что-то знаем, как только коснемся основ — признают бессилие разума. Возьмем примеры. Почему слюнные железы выделяют слюну, а железы желудка выделяют желудочный сок? А еще многие другие, и так далее… Наука не решает такие вопросы и всякие выделения желез называет секретом желез. Возьмем мир растительный. Почему, объясните мне, посаженные рядом два крошечных зернышка яблони и березы выбирают из земли один одни, другой другие соки? Возьмите чудную розу и тот ком земли, из которой она выросла. Все Вам здесь понятно? А если все, то посоветуйтесь с кем-либо и состряпайте Вы сами розу.

Попытки создать самим живое существо, чем занимался Фауст у Гете, не увенчались успехом ни в одной современной лаборатории. Ведь не я одна, но великие люди признают, что все явления в мире чудеса, лишь с той разницей, что одни чудеса повторяются ежедневно и мы к ним привыкли, другие повторяются редко. (Если было бы чаще, то мы тоже бы привыкли и перестали их замечать). Мы их не понимаем, но, странное дело, — почему-то даже отрицаем! Почему это? А?

Вы вообще, дорогая Зоя, бродите вокруг духовного мира, не имея ключа войти в него. Вы натыкаетесь на духовные явления, но не знаете, какой меркой мерить их. Вы можете отрицать их, смеяться над ними, но они существуют независимо от этого. А на Вас блестяще сбываются слова апостола Павла: «Душевный человек не понимает того, что от духа, т.к. это кажется ему безумным».

Ну подумайте, ведь было бы смешно, если бы Вы, не видя сроду рояля, засели бы играть и захотели сыграть Бетховена. Сколько бы Вы ни колотили по клавишам, Вы бы все-таки не сыграли, не раскрыли его прелести. Чтобы войти в мир звуков, нужно знать известные приемы… Как же Вы хотите вскочить без всякого приготовления в тот мир духовных явлений, который составляет целую половину жизни человека? Или, по-Вашему, нет этого мира? И наши души болтаются в наших телах, как горошина в пустой банке?

Для того, чтобы видеть солнце, я должна повернуться к нему физиономией и раскрыть глаза. Чтобы увидеть источник духовного света, я должна раскрыть свои духовные очи. Это делается у людей грамотных чтением и молитвою, у неграмотных — устным оглашением их и той же молитвой к Тому, кто Один отверзает ум разуметь писания (Лк 24, 25). Так как Вы принадлежите к разряду грамотных, я шлю Вам для серьезного просмотра книгу. Если Вас интересует многое — найдете ответы. Если нет — не читайте. Нет, впрочем, читайте, во всяком случае потерять от чтения таких книг ничего нельзя, приобрести же, при желании, — очень многое. Я больше чем уверена, что Вам эта книга понравится и своей глубиной, и ясностью изложения. Читайте на духовное здоровье. Ну, всего хорошего!

Врачу, исцелися сам!

Н.К.

Если не ошибаюсь, то книга эта была епископа Феофана «Что есть духовная жизнь и как на нее настроиться».

Итак, чтение книг духовного содержания, чтение Евангелия и посещение церкви и молитвенное правило в моей комнате стало мне необходимо.

У меня была большая своя комната. В углу киот с образами и всегда зажженная лампада, на ночном столике Евангелие и какая-либо книга. Но отец следил за мной и, конечно, читал мой дневник, полный восхищения словами Натальи Дмитриевны.

«Новое твое обже (обожание)! А ты лучше прочти (автор), сходи в библиотеку, возьми Ренана, прочти вот этого автора». Повинуясь, чтобы не вызвать раздражения, я сама шла в библиотеку, брала и читала. Нет, не нравились мне книги! «Ну что, интересно? Поняла, кто был Христос?» Начинался разговор. Я была так молода, так любила, так любила отца, что спорить и дискутировать с ним я не могла: боялась я, что еще 5–10 минут, и он скажет что-либо страшное для души. Где мне было тягаться с ним, с его запасом всяких научных атеистических доводов. А их у него было так много… «Папочка, ты бы прочел Евангелие… ты бы полюбил Церковь», — робко скажу я. — «Я все знаю, я все понимаю, слушай меня, я боюсь за тебя, ты мое счастье, я не переживу, если… если…» На глазах слезы, голос дрожит, глухо кашляет в своем кабинете. Очень я его огорчала! Очень… очень… А я все же иду к обедне, ко всенощной, к матушке Еванфии.

Отец был председателем педагогического совета в гимназии, и, конечно, начальство знало влияние Н.Д. на меня. Это было для Н.Д. опасно: вольнодумство не поощрялось. За мной стали и другие ученицы обожать Н.Д., причем ученицы-то самые лучшие 5–6,7 класса. С горестью и недоумением я видела, что Н.Д. сторонится меня и ни книг, ни бесед уже не было.

А причина та, что наша семейная обстановка была известна всему городу. Досужие кумушки разносили сплетни. Плохая семья! «С кем вчера гулял твой отец на бульваре?» Стыд жег мои щеки. Я замыкалась в себе и бежала в монастырь к м.Еванфии. «За что меня не любит Н.Д.?» — вопрошаю я в своем дневнике. По всем предметам «пять», а за немецкий всегда, за все ответы «четыре». Знаю, знаю, угадываю! «Может ли что доброе быть из Назарета?» А я…, а у нас бедлам (сумасшедший дом в Англии). Может ли что доброе быть из Бедлама? Я грущу, вздыхаю и завидую Лизе. Да, я росла в обстановке очень тяжелой.

Лиза

Она была годом старше меня и на класс ниже меня. Наталья Дмитриевна считала Лизу своим маленьким лучшим другом. Лиза была краснощекая, крепкая, курносая девочка из крестьянской семьи, живущей в деревне. Отец чем-то торговал, привозя гастрономию из Москвы. У нее была густая рыжая длинная коса и блестящие круглые глаза. От всей фигуры веяло дородностью, деловитостью.

Она была в классе первой ученицей, но всех чуждалась. Ученье ей давалось легко. Говорила она отрывисто, бойко, не стесняясь в выражениях. Она следовала во всем за Н.Д. Ее можно было видеть и в церкви, где была Н.Д. Она во всем подражала ей — как ходит, как стоит, как говорит Н.Д., сходство было поразительно. Н.Д. поклон, и Лиза поклон. Н.Д. снимет в церкви шляпу, и Лиза тоже. Н.Д. поставит свечку, и Лиза сейчас же сделает то же самое. Лиза соблюдала все посты, хотя не скрывала, что черного хлеба съедала буханками. Одевалась в черное, ходила с глазами, опущенными вниз, не читала светских книг и, конечно, как Н.Д., не ходила ни в кино, ни на спектакли, не танцевала; говорила мало, а с некоторыми девочками и совсем не разговаривала.

«Святоша! Монашка! Юродивая! Ханжа!» — смеялись над ней. Несмотря на посты и службы, она была здоровая. Так вот и казалось, что сейчас прыснет смехом. Что все это в ней наигранное, не ее… А она только и глаза поднимала, чтобы увидеть Н.Д. Перед уроком немецкого языка Лиза никому, а тем более мне, не даст зажечь лампаду перед образом, всех оттолкнет: «Не так, я сама!» Н.Д. войдет в класс, посмотрит на икону, невзначай что-то шепнет Лизе. А мне тяжело, обидно: со мной давно ни слова, ни взгляда. Даже и спрашивать перестала, как я руку ни тяну, а Лизу 5–10 раз за урок спросит (уроки 5–6 классов шли вместе, так как учились немецкому языку не все).

Я стала дружить с Лизой, но никаких разговоров о Н.Д. Лиза со мной не вела. Думаю, что это был их сговор (лет через 25 я как-то услышала от Н.Д.: «Лиза как дочь мне, я ее родила, я ее люблю». И разговор навсегда был окончен. Ни слова осуждения!).

Все мои дневники того времени были заполнены разговорами с Лизой об аскетизме, о монашестве, о молитве Иисусовой. Она, Лиза, была за аскетизм, за отказ от всего мирского. Лишь бы спасти свою душу для Царствия Божия. А остальное не мое дело! Я же выдвигала альтруизм и желание положить душу за «други своя». Здесь было скрытое влияние отца, рассказы про революционеров, каторжан. Ведь в студенческие годы отец увлекался революционными теориями и «преклонялся перед каторжанами», как говорила мама.

Отец числился еще и тюремным врачом, и хотя в тюрьме города сидели только уголовники, отец жалел их и всегда говорил, что «все друг перед другом виноваты». Я как-то носила передачу в тюрьму. Отец уже в эти годы не вел переписку с «товарищами» и сжег все их письма, но, как многие, ругал царское правительство и ждал революции, когда будет… о чем только он не мечтал!… Ох, его мечты!

«Напеки пирогов, сходи на самые окраины, там где живет беднота!» — говорил папа. Я пекла пироги и выискивала бедноту. Мать меня ужасно напугала этими лачугами, накричала на отца, и филантропия моя кончилась. Я сама искала какого-то подвига, стала думать, как бы помочь на войне, и отец нашел выход: дал работу, набрав конвертов, бумаги, марок. Я ходила в больницу и писала письма в деревню солдатам, которые лежали в больнице. Это отец воспитал во мне участие к людям, и я считала, как и он, что аскетизм — это эгоизм.

Раз в неделю отец вел бесплатный прием бедноты. Вот и были у меня с Лизой разговоры, чем и как спасти свою душу. Душеспасение Н.Д. и Лизы шло быстрыми темпами. Слухи шли, что они приступают к св. Причастию чуть ли не ежедневно. Это производило сенсацию в городе не только среди купцов и интеллигентства, но и среди духовенства. А в городе 25 церквей и три монастыря — можно скрыто ходить. И опять слухи, пересуды: «Это ересь! Это не по-православному! Н.Д. смущает учениц, улавливая их в религиозные сети». Н.Д. и сочли бы сектанткой, если бы не знали, что местный архиерей благоволит к ней (Иосиф Петровых). «Владыка приехал!» — восторженно шептала мне Лиза. Звонили колокола. Владыка совершал богослужение с пышностью и торжественностью. К святой чаше подходили только Лиза и Н.Д. А когда Владыко служил для себя, то Лиза читала и пела за псаломщика, а Н.Д. подходила одна. И за стол Владыка их приглашал. Но ведь таких, как Н.Д., в городе и не было.

Меня мучила детская зависть, но я не хотела слепо следовать Н.Д., как Лиза, и не хотела отказываться от светских удовольствий к радости отца, боявшегося «ереси» Н.Д. В 15 лет я была бледная, худая девочка. Почему-то я не любила есть и ела мало, никакие сладости меня не интересовали, но красиво одеться я любила. Сине-голубое платье так шло ко мне. «Девочка-фиалочка» — назвал меня кто-то, и я уже заглядывала в зеркало на себя.

А Лиза шила черное платье, готовясь идти в монастырь. Она уже и четки себе приготовила и про себя творила Иисусову молитву — в 16-то лет! А?

Отец же поучал меня, что смысл жизни в «неустанном делании добра…» За что он не любил мать? Почему при нас, детях, он говорил, что не дождется, пока мы вырастем?! Как он мечтал о другом. Тяготился семьей. Здоровье мое было слабое, и отец не раз со слезами на глазах уговаривал меня отдохнуть, гулять, есть. Я огорчала его своей худобой и кашлем. «Какое у тебя раннее духовное развитие! — ужасался он. — Я в твои годы только и думал об удовольствиях. Почему ты так настойчиво желаешь ехать в Саров? Видно, там ты найдешь себе какую-нибудь трагическую смерть». Он пугал и себя и меня. «Мне надо найти свой жизненный путь», — твердила я.

Мы с Лизой решили ехать вместе. Это было в июле 1915 года.

Да даст тебе Господь по сердцу твоему, и все намерения твои да исполнит. (Пс 19:5)

Меня отпустили в Саров с Лизой и двумя монахинями, одна из которых была матушка Еванфия, а другая до того молчаливая и тихая, непрерывно перебирающая четки, что можно было подумать, что она глухонемая, — матушка Варсонофия.

Отец был очень озабочен, давал мне советы и наставления, со слезами крестил меня на дорогу. Я обещала ему не купаться в холодной воде — ведь я всегда кашляла. Мама была рассержена и пугала меня случаями на тему, что может случиться, приводя страшные трагедии.

Долго мы ждали парохода у пристани. Я помню, что читала книгу Арндта «Об истинном христианстве», сидя на бревнах у воды. Боялась, не пришла бы мать взять меня обратно. Н.Д. пришла проводить Лизу, и они сидели вдвоем наверху горы, на бульваре, мирно беседуя. Подойти к ним я не посмела, меня туда не звали и не сказали ни слова — обидно мне было и завидно Лизе, да… насильно мил не будешь!

Дружбой со мной Лиза гордилась. Я с ней советовалась в учебных делах, иногда она поправляла мое немецкое изложение; я защищала ее от нападок одноклассниц, она бывала у нас дома. Я извиняла ее резкость деревенским воспитанием, но преклонялась перед ее отданностью церкви и подражанием во всем Н.Д. Ее духовное совершенство, как я считала, было необычайно идейно, глубоко, куда мне с моими сомнениями, с моим общительным характером, я не аскетка, я люблю природу, стихи, ищу интересных душою людей, спорю с девочками о смысле жизни, мне много неясно, я хочу много знать! А у Лизы — все ясно, ничего не надо, кроме спасения души. Вот только у старцев в Саровской пустыне испросить бы благословение на частое-частое причащение св.Таинств и на монашество.

«Давай останемся!?» — «Нет, я домой вернусь!» — отвечаю я. — «Всякий, озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия!» — изрекает Лиза. Она цитатами из Евангелия и псалмов так и сыпет в ответ. Едва мы сели на пароход и вошли в каюту, как Лиза распределила места. А я думала, что матушка Еванфия будет за старшую. Обе они устали, весь день ожидая на пристани сильно опоздавшего парохода, и быстро уснули.

Мы зажгли восковые свечи, взятые с собой, и читали Евангелие. «50 поклонов!» — сказала Лиза. — «Не могу, устала, голова болит!» — я почти засыпала. — «Разнюнилась! А еще в Саров едешь, сидела бы дома!» — обрезала Лиза и стала отшибать поклоны на восток.

Утром стал вопрос о еде. Мы все набрали с собой хлеба, сухарей, яиц и прочих немясных запасов, так как время было военное, все дорожало и на пароходе все было дорого. Лиза распорядилась съесть сначала мое. «У меня консервы, яйца на обратную дорогу пойдут еще, все будем есть потом, после». Свой тяжелый рюкзак она спрятала подальше. Пили чаек с ситным. В обед взяли в кухне на пароходе щей да картошки.

«Плати ты — ты самая богатая из нас. Хватит с тебя! Хлеба черного ешь побольше!» Сама она съедала огромные куски и смеялась надо мной: «Плюшек нет здесь, привыкла-то к бульону да котлетам, вот и голова болит… Ну и лежи! Неженка!»

Я только ежилась от такого обращения, стараясь помогать старушкам монахиням во всем, держалась с ними ближе, и они уговаривали меня пообедать одной в столовой, не стесняясь их. Я брала обед, но ели вместе. Матушки были расположены ко мне больше, чем к Лизе, и Лиза старалась избегать их. Сидя на палубе, она то и дело вставала, крестясь на церкви, белеющие на берегах Волги.

На палубе ехали раненые солдаты. Публика слушала их страшные рассказы о зверствах немцев, о тяжелой доле солдат в окопах. Как им всем хотелось домой к своим женами и детям, в свою деревню, к своему дому. Свои раны они считали счастьем, которое, может быть, освободит их от убийств и смерти. Это были пожилые бородатые крестьяне.

А молодые были озлоблены и ругали офицеров и царя. Революционный дух уже веял везде, недовольство народа уже выражалось ясно. Кто-то отдавал жизнь, а кто-то (я знала кто) разживался на войне. Через два дня доехали до Нижнего Новгорода и ночевали в монастыре.

Сидя у окна в эту июньскую теплую ночь, я стала молиться на небо, своими словами прося Бога вести меня, не дать мне запутаться, погибнуть для вечной жизни, забыть Евангелие и церковь. «Укажи мне, как жить дальше!» — вот был вопль моей души. Это был вопль вдохновенной молитвы. Я знала, что через год, когда я и сестра кончим гимназию и институт, наступит новая жизнь без отца, который так мечтал «пожить для себя». Мать, не стесняясь и не скрывая, говорила свои мысли, пугая будущим.

Лиза утром ушла к обедне, где причащалась, и пришла усталая и чем-то недовольная. В Ардатове сговорились с возчиком на 5–6 дней. Двое ехали с поклажей, а мы, девочки, шли по очереди, так как лошадке было трудно всех везти. Возчик был бывалый, не один год возил по святым местам богомольцев. Возчик очень оценил повадки Лизы, как она умела вести и править лошадью, когда возчик шел.

«Ты все идешь, а она и возчика-то согнала с козел — сама сидеть хочет», — ворчали старушки. «Люблю править!» — лихо поговаривала Лиза, понукая хлыстом лошадку. — «А я не умею!» — «Ну вот и шагай! Барыня!» Ехали мы ночью и рассвет встречали в поле. «Споемте, девочки: «Слава Тебе, показавшему нам свет!» — просили матушки. Все хором спели и еще молитвы спели. Какие-то богомольцы, две женщины, девушка и хромой мужчина, подсели к нам и вышел хор. Они шли 60 верст пешком, а у нас был возчик, и мы расстались.

Я вынесла из этой встречи, что вот есть русская интеллигентная компания, тоже едут в Саров. Величественная панорама открылась перед глазами, когда из-за леса показались крыши и потом весь монастырь (Дивеевский). Монахини встречали всех, брали поклажу и провожали в гостиницу. Будто они ждали богомольцев, а мы были им, как родные. Мы отказались от дворянской гостиницы и пошли в «общую», как простой народ. Было чисто, но жестко спать на деревянной скамье, есть в простых жестяных тарелках, умываться из общего рукомойника. А тут еще и дети плакали и болела голова от духоты и спертого воздуха. Это все после моей светлой уютной комнаты! Ночь не дала отдыха.

Утром обедня. Лиза опять подходила к святой чаше. «А когда же ты исповедовалась?» — спросила я. — «Смотри на себя, и довольно с тебя!» — был ее ответ. После обедни и завтрака из пшенной каши, которую принесли на стол в ведре, и все, кто хотел, ели, мы пошли осматривать хозяйство монастыря.

Меня заинтересовали мастерские. Светлые просторные комнаты, уставленные в ряд пяльцы. Монашенки-послушницы шьют, вышивают шелками и золотом, бисером и жемчугом красивые вещи: и ризы к иконам, и пелены на надгробья, и разные панно, подвески. Какая трудоемкая ручная работа, какое мастерство!

В другой зале шьют платье — ведь в монастыре более тысячи монахинь — все свое для своих. Вот и белье для армии, зеленые гимнастерки, суровые рубашки. Зал золотошвеек: шьют эполеты, погоны, вяжут аксельбанты для армии — это государственная нагрузка. Руководят же всем свои же монахини. Откуда вкус, изящество рисунка? «С детства приучают к послушанию, а Господь всему и умудряет, — разъясняет проводница. — Трудолюбие выращивает талант».

Осмотрели сиротский дом для девочек. Няни-монашки ухаживают за детьми. Чьи же

Опубликовано: 21.10.2015 в 18:53

Рубрики: Библиотека, Лента новостей



Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!

Всего комментариев: 0

Оставить комментарий

Ваш email не будет опубликован.

В сюжете:

Главные новости

На 93-м году жизни скончался старейший иерарх РПЦ МП митрополит Владимир (Котляров)

Пребывавший на покое старейший иерарх РПЦ МП митрополит Владимир (Котляров), правящий архиерей Санкт- Петербургской епархии РПЦ МП в 1995-2014 годах, ...
Подробнее

Премьерный показ фильма о поисках Беловодья староверами прошёл в Москве

Всемирный союз староверов представил 17 января в стенах Всероссийской библиотеки иностранной литературы имени Рудомино в Москве документальный фильм о старообрядческих ...
Подробнее

БИБЛИОГРАФИЯ: Олег Константинович Петрович-Белкин. НАСТОАТ. - М., «Эксмо», 2021. - 432 с.

Как это вообще выпустили здесь и сейчас, во время бесконечной всемирной пандемии и всевозможных кризисов, включая российские? Стабильно ухудшающаяся социалка, ...
Подробнее

Воронежское управление МЧС объявило об устройстве в регионе сотни купелей для "крещенских купаний", но порекомендовало в них не заходить

Региональное управление МЧС обратилось 18 января к жителям Воронежской области с настоятельной просьбой отказаться от "крещенских купаний" в открытых водоёмах, ...
Подробнее

Вселенский патриарх принял делегацию парламента Черногории во главе со спикером

Спикер парламента Черногории Алекса Бечич встретился 16 января на Фанаре (Стамбул) со Вселенским патриархом Варфоломеем, сообщает "Doxologia Infonews". "Мы ждали этого ...
Подробнее

Драмский митрополит Элладской архиепископии Павел считает, что РПЦ МП "плохо усвоила урок 1917 года"

Создавая свой экзархат в Африке, РПЦ МП показала, что «плохо усвоила урок 1917 года», заявил 16 января в интервью митрополит ...
Подробнее

У предстоятеля ПЦУ митрополита Епифания диагностирован коронавирус

Положительный результат теста на коронавирусную инфекцию получил днем 15 января предстоятель ПЦУ митрополит Епифаний (Думенко), сообщает пресс-служба Киевской митрополии ПЦУ. При ...
Подробнее

МОНИТОРИНГ СМИ: «Волки и лжецы». РПЦ начала вторжение в Африку. Какими неприятностями это грозит Московской патриархии?

Африка как месть за Украину Столь жесткими обвинениями предстоятели поместных православных церквей мира не обменивались со времен Вселенских соборов ранневизантийской ...
Подробнее

Ректор Московской духовной академии РПЦ МП епископ Феодорит заразился коронавирусом

"У меня обнаружили коронавирус. Чувствую себя хорошо. Надеюсь, пройдет в лёгкой форме", - написал 13 января в своем блоге ректор ...
Подробнее

ИНТЕРВЬЮ: Архиепископ общин апостольской традиции и правозащитник ГРИГОРИЙ МИХНОВ-ВАЙТЕНКО об Украине, уходе из РПЦ МП, правозащите и призвании Церкви в современном мире

Архиепископ Григорий Михнов-Вайтенко – очень интересный человек: в непростых условиях российской несвободы он совмещает служение в гонимой, альтернативной Церкви с ...
Подробнее