Наше Кредо Репортаж Vox populi Форум Сотрудничество Подписка
Сюжеты
Анонсы
Календарь
Библиотека
Портрет
Комментарий дня
Мнение
Мониторинг СМИ
Мысли
Сетевой навигатор
Библиография
English version
Українська версiя



Лента новостей
БиблиотекаАрхив публикаций ]
Распечатать

Александр Нежный. Скорбный юноша. Отрывок из романа «Темный век» («Бесславие») [художественная литература]


Ветер летит над той землей во всякие времена, и днем, и ночью, и летом, и зимой. Летом – пекло, зимой – лютый холод. Барак в два оконца, вышка, проволока – все там есть, как икона пережитых на этом месте немыслимых страданий. Есть еще и Мамкино поле, кладбище, где погребали умерших в лагере младенцев.

Почему младенцев?

Ах, святое неведение; или стремление прожить, не поранив сердца; или желание никогда ничего подобного не знать, ибо само бытие станет тогда, как полынь этих степей. Других там и быть не могло. Кто дотягивал до двух лет, того у матери отбирали – и в детдом. На Мамкином поле вполне мог бы лежать и он, не выпади ему великого счастья ко дню ареста папы, а за ним вслед и мамы достичь пяти лет от роду и без проволочек получить путевку в приют – сначала в один, потом в другой. На краю того поля он опустился на колени. Детки милые, слышите ли? Косточки ваши в земле, а светлые ваши души – на Небесах, вблизи Бога; и молите Его, Всемогущего, чтобы Он снял пелену с наших глаз, прояснил разум и окамененные сердца обратил бы в живые, способные к скорби и покаянию. Кто предал забвению невинную кровь; кто прельстился силой, а не правдой; кто говорит о насилии, что без него не вспахать землю для будущего обильного урожая, да будет судьба его, как судьба убившего своего брата Каина. Всегда, сколько помнил, он думал и передумывал одну и ту же мысль. Казалось, найди он окончательный ответ на мучительнейший вопрос, какая все-таки цель была у захватившего Россию преступного сообщества, - тогда многое прояснится - и прошлое, и настоящее; даже будущее, пусть отчасти, но станет ему понятно. Силой своего понимания он уподобится пророку и получит высшее право сказать соотечественникам, станут ли они, наконец, народом, достойным милости Создателя, или до скончания века останутся в своем сумасшедшем доме и безумными воплями по-прежнему будут славить своих кумиров и увлажнять их железные рты кровью тех, кто решился молвить правдивое слово. Если так, то пропадут они пропадом – с обессилевшими мужчинами, бесплодными женщинами, отроковицами, изнывающими от похоти, и юношами, радостно принимающими иго рабства; если так, то убогую нищету свою они сочтут изобилием, с ненавистью отвергнут всех, с кем когда-то дружили, и в упоении своей гордостью воскликнут вслед за кумиром: только у нас правда, только на нас нет вины, только мы пребываем в свете, тогда как вокруг – тьма; если так, то истощится богатство их, опустеют города, исчезнут села, и мертвые будут лежать на улицах без погребения, ибо некому станет хоронить их.      

На краю Мамкиного поля с небывалым прежде упорством он взалкал ответа. Но тяжело ему было стоять на коленях. Он поднялся. Ветер швырнул пыль в лицо. Он ослеп и какое-то время ничего не видел перед собой. Объясняйте, как хотите. Укоренившимся в России с незапамятных пор пренебрежением божественной ценностью человеческой личности; метафизическим ощущением государственного насилия как единственной возможности не позволить империи рассыпаться на куски, как старой бочке без стягивающего ее железного обруча; безумной попыткой устроить царство всеобщего счастья – все так, но все не о том. Немеющими от ужаса губами можно было бы пролепетать, что заветной и никогда вслух не произносимой целью высшего круга их вождей было неслыханное в истории человеческое жертвоприношение какому-то, нам неведомому, страшному божеству. Весь народ принести в жертву – выкосить расстрелами, запытать в тюрьмах и лагерях, задушить  голодоморами. Чтобы над превратившейся в пустыню землей день и ночь вместо солнца и луны сияла одинокая кроваво-красная звезда. А иначе зачем тогда Мамочкино кладбище? Погубленные младенцы и умершие от безмерной тоски и невыносимых страданий их матери? Зачем эта умопомрачительная, ненасытная жажда убийств? Этот разгул смерти, в считанные годы пожравшей половину России? От отчаяния он едва не закричал в бледное, высокое, изливающее зной небо. Одумайся, велел, наконец, он себе. Невозможно уничтожить всех. А кто же будет кормить и поить эту засевшую на разных уровнях власти прожорливую свору?  Должно быть, на тайной своей сходке, так умело вымаранной из бумаг и стертой из памяти, что упоминания о ней не осталось нигде, они решили просеять весь народ, для чего превратили всю страну в огромное решето из подлых доносов, ночных арестов, безжалостных допросов, поездов-призраков, уносящих людей на север, на восток, к Уралу и за Урал, в тайгу, степи, тундру, в безвестность, смертную тоску и гнетущую безнадежность. Доброе зерно почти все погибло; плевелы уцелели и даже расцвели бледными, безо всякого запаха цветами.

Ветер на мгновение стих, и тотчас где-то вдалеке послышалась ему горлинка, словно бы перекатывающая в горлышке воду.

Нет. Какая тайна! Яснее ясного. Гигантская мысль овладела ими. Что в сравнении с ней истребление народа! Просеивание его сквозь узкие ячейки! И то, и другое всенепременно останется - но всего лишь как средство, предназначенное для достижения главной цели. Что там сказано в книге, которой жрецы тысячи лет околпачивали безмозглых людишек? Бог создал человека по Своему образу и подобию? Какая, однако, сокрушительная постигла Его неудача, в виду которой нельзя не задуматься как о ничтожестве Его возможностей, так и о Его собственном образе, чье расплодившееся на земле подобие не может не вызвать отвращения. Со временем по всему миру, а пока в нашей необъятной стране появится новый человек, внешне почти неотличимый от прежде населявших ее людей, но внутренне представляющий собой совсем иное, как бы с другой планеты существо. У него не будет прошлого, ибо оно вызывает ненужные размышления и приводит к обессиливающей скорби. Какой, в самом деле, смысл вспоминать о понесенных утратах и проливать слезы над закопанными в землю и давно сгнившими телами некогда близких людей? А разве есть – не скажем: смысл, а подобие смысла в бдениях над старинными манускриптами, в чтении пожелтевших страниц, в раскапывании засыпанных песками городов – словом, в бесплодных попытках выстроить более или менее связную череду из событий давно минувших времен? Мы вступили в эпоху всеобъемлющего счастья – разве этого недостаточно, чтобы довольствоваться всего лишь смутными воспоминаниями, подобно теням возникающими иногда среди повседневных забот, но скоро исчезающими без тревоги и боли. Значение имеет только настоящее, и то всего лишь как ступенька в будущее, представавшее неким изобильным веком досыта накормленных людей, безмятежно проводящих свои дни в необременительных занятиях и незатейливых играх и тихо умирающих неизвестно как и неведомо где. Мир нового человека ясен как майское утро и прозрачен, словно чистая вода. Никаких мучительных вопросов. Великое упрощение есть наивернейший залог покоя и счастья. Известными усилиями приведенная в должный порядок жизнь подобна доступной книге с крупными буквами и радующими взор картинками. Небеса на них всегда голубые, редкие облака – кипенно-белые, пшеничные поля – золотисто-желтые, а люди все, как один, сияют здоровьем и благополучием. Есть ли блаженство, сравнимое с исправно облегчающимся по утрам кишечником? нормальной температурой? крепкой сердечной мышцей? далеко выбрасывающим струю мочевым пузырем? Ликование клеток человеческого тела – вот первый признак государственного совершенства. Полноценному радостному бытию противопоказаны размышления о смысле жизни, Какая, право, чушь. Родился? Живи. Умираешь? Умри – и государство простится с тобой уколом легкой смерти. Ученые, между тем, уже говорили о продлении жизни, более того – о возможном в недалеком будущем достижении бессмертия. Во всяком случае, одна женщина, академик и лауреат, преклонная годами, но в бодрости, ясности сознания и оптимизме не уступающая молодым, объявила о создании вакцины с обнадеживающим названием «Век – не возраст», Библейские сказки о всяких Мафусаилах и прочих старцах, утверждала она, отброшены современной наукой, открывающей светлый путь безусловного преодоления смерти.

Отец Павел по-прежнему ничего не видел вокруг себя, но где-то, далеко впереди, его как будто ослепший взор ясно различал картины другой жизни. Стой и смотри, велел ему возникший с ним рядом из клубов поднятого ветром песка скорбного вида юноша с бледным лицом. У ног стариков резвились малолетние внуки; мужественные отцы и миловидные матери управляли умными машинами, летали на аэропланах и погружались в морские глубины в круглых батискафах, возле которых устраивали хоровод устрашающего вида глубоководные рыбы. Вся жизнь была как праздник; но были и особо праздничные дни – День верности, например, когда каждый гражданин являлся в тот или иной Дом чистого сердца и представлял отчет о своем направлении мыслей, а также о мыслях, словах и поступках своих родственников, друзей и знакомых. Кто более, чем бумаге, доверял устному слову, мог зайти в отдельную кабинку и откровенно высказать в микрофон все свои наблюдения, сомнения и подозрения в совершенной уверенности, что будет удостоен высокой оценки в пожизненном листе благонадежности, преданности и любви к родному государству. Отец Павел увидел, к примеру, рослого молодого человека лет около тридцати с небольшим, иначе говоря, в самом расцвете мужественной красоты и силы, открытым лицом, которое совсем бы располагало к себе, если бы не жесткие его черты, а, главное, ничем не замутненные глаза с их голубой холодной пустотой. Войдя в кабинку, он плотно затворил за собой дверь и зашептал в микрофон. «Слава Основателю, прежде всего сказал он. Слава Продолжателю. Верю всем сердцем и исповедаю готовность служить нашему делу и умереть за него. Прошу обратить внимание на моего отца, семидесяти семи лет, допускающего клеветнические высказывания об Основателе и Продолжателе. Об Основателе пять дней назад в 13 часов 47 минут в беседе с пришедшим его навестить неустановленным пока лицом он заметил, что жаль, что не сдох пораньше от сифилиса, а о Продолжателе, что спустился к нам с гор натуральный бандит. Присутствовавшая при этом разговоре моя мать не возражала. Сообщил сын Отечества Кевин – чип 411 дробь 412…» Был также День поклонения, когда в едином порыве несметные толпы собирались возле усыпальницы Основателя, опускались на колени и по взмаху руки Продолжателя пели (о. Павел слышал и, как велел ему скорбный юноша, запоминал): «Ты нас от мрака к свету вывел. Принес Ты счастье в каждый дом. И, верные Твоим призывам, Покончим мы с всемирным злом. Мы умыслы врагов разрушим. И целый мир мы покорим. Везде – на море и на суше Сильны мы именем Твоим». Так со слезами любви и веры пели новые люди и, как к божеству, простирали руки к лежащему в хрустальном гробу мертвому телу. Что они знали о покойнике? О, это был сущий ангел в детстве, кудрявенький, как непорочный барашек, но всегда несколько печальный, будто закат дня. С юных лет он познал несправедливость мироустройства и посвятил себя служению угнетенному народу. Он изучил все науки и говорил на всех языках; будучи в законном браке, не завел детей исключительно потому, что все мы были ему дети; предложил всем странам всеобщий мир, но дружески протянутая рука была отвергнута гордыми и хищными силами, издавна плетущими заговор против нашего Отечества. Он был сама доброта, и кухарку, по собственной воле или по наущению врагов – кто теперь узнает - собравшуюся подсыпать ему яд в манную кашу, не только простил, но и, призвав, открыл ей сокровенные свои помыслы о народном счастье. Другого мнения придерживались, однако, его соратники, на скотобойне подцепившие ее железным крюком за подбородок, а потом закопавшие в ближайшем лесу - но ему об этом ничего не сообщившие. Он, правда, и не спрашивал. Слухи об этом примерном наказании народ воспринимал с удовлетворением, приговаривая: «А так тебе и надо!» Он сжег себя в святом пламени любви к человеку, и в сравнении с ним жалкими выглядят владевшие ранее нашими душами божки вроде Христа или Магомета. «С Тобой нестрашны нам невзгоды. Ты нам от бурь надежный щит. И будут счастливы народы, Из тех, что Ты благословишь». Та-ра-а-ра-ра-ра-ра-ра-ри-ру… Ах, как чудесно, самозабвенно и дружно пели новые люди! Как сильно и бодро звучала музыка, в которой даже самый придирчивый слух не различил бы ни одной унылой ноты! Как славно было под ее звуки плечом к плечу шагать в колонне друзей и соратников! А слова? Они были так просты и в то же время величавы, столь искренни и вместе с тем мужественны, что невольно закрадывалась мысль о частичке гения, дарованной поэтам вечно живым Основателем. Завершалось торжественно и плавно. «Вечно живой, Ты наш родной, Ты нам всю правду открыл. Духом сильны. Верой крепки. Мы за Тобою идем». Та-а-та-та-ти, ти-та-та-та, та-а-ра-ра-ра-ри-ра-ра… Видел далее о. Павел, как все поднимались с колен, прикладывали руки к сердцу и кланялись Продолжателю, улыбавшемуся им в ответ улыбкой родного отца. С ним рядом, в преддверии того далекого, очень далекого времени, когда Продолжатель удалится от дел, стоял Продолжатель Продолжателя – пока еще щуплый подросток с лицом, напоминавшим крысиную мордочку. Но все вокруг с умилением взирали на него и находили, что он прекрасен. «Ангел наш», - не скрывая слез восхищения, говорила одна добрая женщина. Пожилой мужчина в кителе, увешанном орденами и медалями, хрипел сорванным голосом: «Да здравствует мудрый Продолжатель! Да здравствует наша надежда, наше будущее – Продолжатель Продолжателя!» Подросток улыбался и потрясал крепко сжатым кулачком. «Он молодец, - шептали новые люди. – Спортсмен! И борется, и в хоккей, и в футбол… И везде чемпион». Созданное Основателем и развитое Продолжателем новое учение объявляло утратившими силу прежде, казалось, незыблемые понятия о добре и зле и с удивительной ясностью и простотой доказывало, что нравственно все, что служит величию государства. Жить стало весело, легко и просто. Поэт писал: и если мне скажут: убей! – убью, и моя не дрогнет рука. Я землю мою вдохновенно пою, и стреляю в ее врага. Наследие прошлого подвергалось унизительным переоценкам. История, к примеру, была объявлена необходимой лишь в той мере, в какой она помогала уяснить величие новой эпохи. Погрязшая в человеческих слабостях литература минувшего времени уступила место изображению героя, не щадящего ни врагов, ни самого себя во имя прекрасного будущего. Наиболее тонкие художники иногда позволяли ему принять естественную тягу к женщине как проявление возвышенной любви – однако читателю было ясно, что это исключительно рудимент далекого прошлого вроде отростка хвоста, которому в свое время надлежало отпасть раз и навсегда. В конце концов, есть всего лишь один поощряемый род любви – к своему Отечеству, своему народу, своему государству. Философию изгнали из страны вместе с философами разных направлений и школ, а опустевшие кафедры заняли невежды, вызубрившие «Тезисы о материи», главный труд почившего Основателя. Религия при более или менее беспристрастном на нее взгляде оказалась той самой гадиной, раздавить которую требовал еще старик Вольтер. В самом деле: разве не представляла она собой всего лишь глубочайшее заблуждение прежнего человека, его сладкую дрему, добровольное ослепление и согласие прозябать в призрачном мире, где некое сверхсущество дарует жизнь на земле и обещает жизнь за гробом? Нужен был мгновенный и беспощадный удар по алтарям и жрецам – с тем, чтобы никогда более грузная туша церкви не закрывала собой ясного неба, и лживое бормотание клерикалов не мешало бодрым голосам новой жизни. Наконец. Если бы кто-нибудь нечаянно обмолвился, что Основатель утопил Россию в крови и умер в постыдном состоянии мычащего и пускающего слюни идиота, а Продолжатель истреблял соотечественников с наслаждением садиста и равнодушием закоренелого убийцы, и что их обоих, а теперь уже и третьего, пока еще подростка с мордочкой крысы, отправил распинать Россию сам сатана, то новые люди в священной ярости тотчас разорвали бы его на куски. Обожествление вождей соседствовало в них с постоянно тлеющей, как огонь в глубине торфяника, злобой, предметом которой всегда были враги, в мрачных гнездах скопившиеся за рубежом и затаившиеся рядом, в обличии даже родственников, не говоря о сослуживцах, знакомых и друзьях. Злоба соседствовала в них со страхом, который стал их второй кровью; страх вынуждал лгать; ложь превращала их в жалкие существа, пожизненно приговорившие самих себя к добровольному унижению, рабской покорности и нравственному растлению.  

Таков был новый человек.

На краю Мамкиного кладбища о. Павел застыл как бы в полусне и со стороны, должно быть, отчасти напоминал памятник – наподобие тех, что стояли у него за спиной. Солнце поднялось высоко, становилось жарко, и поднятый ветром песок сек лицо. Опять появился с ним рядом скорбный юноша с вопросом, все ли он увидел и все ли запомнил? Отец Павел кивнул. Тогда иди и скажи своему народу: кто дает себя обольстить, тот вычеркнут будет из Книги Жизни.

 

Пожалуйста, поддержите "Портал-Credo.Ru"!


[ Вернуться к списку ]


Заявление Московской Хельсинкской группы и "Портала-Credo.Ru"









 © Портал-Credo.ru 2002-18 Рейтинг@Mail.ru  Rambler's Top100  Яндекс цитирования